Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

и полезным оказаться. А если он примет еще и православие назло брату-католику Ягелло и станет воевать с ним, польским королем, то для всей Руси это счастье великое будет. Чем меньше литовцев на нашей земле, тем лучше, и чем подале они, тем спокойнее. Третье. Усиливай наше Великое Княжение Московское – собирай земли всеми силами…»

Великий князь неожиданно замолчал. Шел перестук копыт по лесной дороге. Пели сотнями голосов птицы. И настойчиво долбил клювом дерево невидимый в листве дятел.

«Я слушаю, батюшка…»

Дмитрий Иванович хмурился – собирал слова в крепкий узел, в мертвый, чтобы такой узел и не разорвать никому было.

«Да, Василий, продолжаю… Мы потомки Александра Ярославича Невского от младшего его сына Даниила, который потерял отца в два года, и мало на что могли рассчитывать. Были старшие сыновья, в силе и почете. Мы получили Московский удел, самый малый и самый скудный, «Владимирский угол», как все о Москве говорили, который могли бы захлестнуть другие княжества. Но не захлестнули. Потому что вросли в свою землю и собирали свое княжество по зернышку. Собирать земли – это великий дар! Это хорошо понял внук Александра Ярославича: твой прадед и мой дед – Иван Данилович Калита. И взялся за дело. Отец мой ушел рано, молодым, ничего толком не успел. А вот я старался поступать как дед. Потому что знал: что не возьмешь ты, то возьмут у тебя, из-под носа уведут. Так вот, продолжи наше дело – Калиты и мое. Покупай земли у скаредных, заставляй продавать ленивых и беспечных, кому эта земля и не нужна толком, принуждай опасных гордецов и всеми способами, но расширяй Московское княжество. Год за годом, день за днем. И ставь везде города и крепости. Пока Московская Русь расширяться будет, то и жить будет она и благоденствовать. Остановится, считай, встала на гибельный путь, потому что, повторяю и еще раз повторю, свято место пусто не бывает, и все то, что Москва не взяла, возьмут другие – Тверь, Рязань, Суздаль, Новгород… Поклянись мне, Василий, что исполнишь мою волю.

«Клянусь, батюшка, буду собирать земли. Сколько сил хватит!»

«Хорошо. И ключик для этого есть волшебный, оставленный нам дедом моим Иваном Калитой».

«Ключик волшебный?»

«От волшебного ларца, – улыбнулся Дмитрий Иванович. – Для усиления Великого Княжения Московского есть верная помощь – выход татарский. Еще раз помяни добрым словом прадеда своего – Ивана Калиту, который добился у татар в Орде право самому собирать дань с других русских князей. Из каждых трех собранных монет одна непременно должна попасть в московский кошель».

«Так было?» – нахмурился Василий.

Странствуя по землям, находясь в плену, Василий Дмитриевич и не задумывался до срока, как оно устроено, государство его. То о любви думал, то о татарах злых и грядущих битвах с ними. Но так был он мальчишкой, совсем юн, и сейчас еще молод, о чем еще думать? О подвигах и о любви. А монеты, они как-то сами по себе в кошеле оказывались. Княжич он или не княжич?

Оказывается, были ключики и ларцы…

«А как ты думаешь, сынок, Москва поднялась? Так и поднялась, с третьей монеты. В полный рост встала. А иногда Иван Данилович, когда ханы за ним лишка не следили, и вторую монету в свой кошель опускал, – рассмеялся Дмитрий Иванович. – На третьей монете, золотой или серебряной, Москва и поднялась, ну, и на оружии своем тоже, что тут говорить. Ты это правило на носу заруби, запомни как «Отче Наш». Люди растут, когда кашу едят с маслом, а города растут, когда у них кошелек полон. Тут тебе и храмы поднимутся, и монастыри, и новое войско соберется, и купцы будут отовсюду караванами стекаться, и товары со всего подлунного мира. И вот что еще…»

«Да, батюшка?» – живо откликнулся Василий.

Дмитрий Иванович посуровел лицом.

«Не лезь везде на рожон, как я лез. Будь умнее, хитрее и ловчее любого врага. Как мудрый лесной зверь будь. Осторожным! Такие великаны Москву окружили! Пусть враги перебьют друг друга, пусть союзники подальше друг от друга будут, и тогда наноси удар».

Княжич обернулся на них, своих друзей, ехавших сзади, и он, друг его, уловив момент, тотчас кинул вправо.

«Олени, Василий! – горячо прошипел он. – Отцу скажи!»

«Ох, Митька неугомонный! – крякнул богатырь рядом. – Сбежали уже эти олени от тебя! Только их и видели…»

Инок-летописец сидел на лавке и щурился солнышку, что пробивалось через зеленые ветви березы. Серебрилась в косом луче солнца его борода, покой был на лице умудренного опытом старца…

Глава первая. По закону предков, или хитрости Лествичного права

1

В ближайшие дни, когда княжич переводил дух с дороги и осматривался, наговорился он с отцом и матерью. И с обоими вместе, и раздельно. Мать все нарадоваться и насмотреться на него не могла, с ходу привыкнуть никак не получалось, ведь отдала одного, а вернулся другой. Мальчик стал мужчиной. Отец тоже не мог насмотреться на сына, юного богатыря, только он смотрел иначе.

– Я теперь тебе всю Москву покажу, вотчину твою. Чтобы увидел ее, полюбил и принял заново. Но как будущий хозяин. Передохнешь только. А еще к удельным нашим князьям нагрянем. Не все приедут честь нам отдать, уверен в этом. Ну так мы сами напомним о себе.

Дмитрий Иванович устроил пир на весь мир. По Москве раскатили бочки с вином и пивом, чтобы пили горожане, люд посадский и гости с окрестностей – за вернувшегося в отчизну княжича Василия. Пирогов и лепешек раздали. А Василий наспех привыкал к своей родной сторонке, к палатам княжеским, которые знал наизусть, учил имена своих родных братишек и сестер, лица их изучал, потискал их вволю, поглядывал на красных девиц из княжеской прислуги, которые пунцовыми становились от его взглядов и глаза тотчас долу опускали; хороши они были, что тут скажешь, но светлый образ Софьи Витовтовны, образ прекрасный, ангельский, родной и близкий, затмевал, разумеется, все остальное.

И он на том пиру, отпивая вино из кубка, глядя на скоморохов в колокольцах, слушая балалайки и дуделки, свистелки и сопелки, счастливо улыбался самому себе.

– О своей думаешь? – встав у него за спиной, положив руки на плечи, хитро спросила у него на ухо во время пира сестра Мария. – Только честно скажи?

– О ней, моей милой, – сжав ее руки, вздохнул Василий. – Я и батюшке и матушке сказал: каждую минуту о Софье моей думаю. Жду нашей встречи.

И сразу вспыхнул в памяти недавний разговор с