Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

И славная дружина была у Донского – и впереди, и за спиной. Лучшие из лучших. Командовал дружиной богатырь Добрыня Никитич, который за все свои заслуги, за то, что охранял наследника и привез его здоровым и окрепшим, да еще ловким воином, был возвышен великим князем. Из тысяцкого, кем он сражался на поле Куликовом, закрывая собой великого князя, Добрыня был назначен воеводой и произведен в боярское сословие. Заслужил!

– Может, поохотимся по дороге? – предложил Юрий отцу и брату. – Я каждую стрелу сам отточил.

– Это я его научил, – объяснил Василий. – Чтобы не на кого было пенять, если твоя стрела доспех вражеский не возьмет.

– Мудро, – кивнул великий князь.

– Так поохотимся? – переспросил Юрий.

– Да может, и поохотимся, – согласился отец. Весело прищурил один глаз: – На серого, что ли? На зайца?

Добрыня тихонько хохотнул.

– Да нуу-у! – возмутился Юрий. – На оленя хочу!

– Может, и оленя попробуем взять, – согласился Дмитрий Иванович. – Если время будет.

– А на медведя? – серьезно спросил отрок.

– А ты рогатину с собой взял? – спросил Добрыня. – Да чтобы оба зуба сталью покрыты были?

– И обычной рогатиной обойдемся, – не полез за ответом в карман младший княжич. – Ты мне ее и выточишь, Добрыня, – бросил он свысока. – Ручищи у тебя как медвежьи лапы. И леса у нас вон какие – до края земли! Справимся.

Донской и Добрыня переглянулись: бойкий рос княжич!

Юрий, Юрий! Ничем он не уступал Василию, когда тот был так же юн. Тот же боевой задор. Желание броситься в драку. Частенько Дмитрий Иванович, ох, грешен, как и многие другие, посматривал на младшего Юрия, как на своего возможного наследника, если вдруг с Василием, не дай-то Бог, что случится в Орде. В Орду сына отдать – это как в царство мертвых отправить. Сколько оттуда князей с княжичами не вернулось? Выживет – не выживет. Один Бог знает. Тем более, когда Ордой правит коварный и бешеный волк Тохтамыш, у которого семь пятниц на неделе. Слова не держит, любого готов обмануть, кровопийца. При таком хане зарезать могут в два счета. А каких слёз стоил плен Василия несчастной Евдокии Дмитриевне! Не было дня, чтобы не видел он, Дмитрий Иванович, жену дорогую с припухшими красными глазами. Как она ни утиралась платком, ни пудрила лицо белым порошком и не румянила потом, ни отводила от него истерзанное страданиями лицо. Вдруг отворачивалась, а то убегала и начинала реветь. И ее боль всякий раз отзывалась болью в его сердце. Только ему, великому князю, оставалось одно: оставаться невозмутимым, скрипеть зубами и проклинать поганых.

Дмитрий Донской непроизвольно зарычал.

– Что с тобой, батюшка? – заботливо спросил Василий.

– Да все думаю, сынок…

– О чем?

К ним подъехал ближе и Юрий, и Добрыня Никитич. Дмитрий взглянул на второго сына, потом на друга и воеводу. Перехватив вопрошающий взгляд Василия, Дмитрий Иванович отвел-таки глаза.

– Татарва проклятая, забрать дитя у отца и матери и держать нож у горла мальчишки год за годом. Пугать его, устрашать, мучить юное сердечко. И терзать душу родительскую, вымогая, угрожая, стращая. Что за племя адское пришло к нам? Немытое, скотское, бессердечное. Из-под земли явилось, – управляя конем, утвердительно выдохнул он. – Одно слово: Орда. Ад.

– Это ты верно говоришь, князь, самое что ни на есть адское племя, – подхватил Добрыня. – Мы его разглядели с изнанки. Было у нас времечко. Колючая да вонючая эта изнанка.

– Как же мы Господу насолили, – сокрушаясь, продолжал Дмитрий Иванович, – если такие черти нашу землю в тиски прихватили и пытают. – Он в упор посмотрел на сына. – Вот о чем я думаю, Васенька. Будь они сто раз прокляты – нечисть поганая.

– Ясно, батюшка, – кивнул тот.

Все он понял, переговорив с отцом и матерью, и сам многое передумав, – и с каким горем в сердце они жили, пока он в плену был, и как ждали его возвращения. Молитвы их за него на небесах давно уже отдельной песней стали. Все ангелы ее разучили, наверное.

– Зато в каком горниле закалились мы, а, Василий? – с огоньком спросил Добрыня. – Нам теперь сам черт не страшен. И не какой-нибудь мелкий чертеныш. А самый их главный, самый свирепый, самый рогатый! После Орды-то. – Он благостно вздохнул: – А как вспомню, ну, как голова соглядатая твоего Курчум-мурзы из-под клинка моего вверх взлетела, будто кочан капусты от доброго пинка, так мне это чарку доброго вина заменяет, ей-богу, Василий, – рассмеялся богатырь.

– Весело, стало быть, ушли, – кивнул великий князь. – Уж столько наслышан. Сам посмеялся вволю. Опасно, друг мой Добрыня, но весело.

– Так хлопнули дверью, так шибанули, что весь косяк обвалился, – еще пуще заржал Добрыня. – На головы их агарянские!

Задорно рассмеялся и Юрий, представляя подвиги старшего брата и его боевых товарищей. Как бы ему самому хотелось вот так же! Мечом да по татарской шее! Улыбнулся и Василий, но сразу помрачнел – вспомнил смерть любимой Насимы. А увидев в нем перемену, вздохнул и Добрыня. Ночка была и славной, и горькой, а для Василия так и совсем неутешной. Великому князю о любовной истории, связавшей его старшего сына и персидскую невольницу, рабыню Тохтамышеву, говорить, понятно, не стали – незачем.

Было и было. Позади осталось. Прошло. И быльем уже поросло.

В ту поездку побывали они в разных землях и уделах разросшегося землями Московского княжества. Побывали в Коломне, втором по важности городе московского княжества, его «запасной столице». Всего несколько месяцев, как Коломна вернулась обратно Москве. Когда-то Коломна принадлежала Рязани, но потом была взята Москвой, еще в далеком 1301 году, а именно князем Даниилом Александровичем, младшим сыном Александра Невского и отцом Ивана Калиты, а стало быть – дедом Дмитрия Донского и прадедом Василия Дмитриевича. Именно Даниил Александрович стал первым удельным князем московским, стал по кирпичику и по бревнышку, да по человечку, строить свое царство, и от него пошла эта ветвь – московских Рюриковичей, которые за один век так поднялись, что теперь все русичи Москве кланялись, даже те, кто ненавидел ее.

В Коломне, стоявшей на границе Москвы и Рязани, великие князья московские отстроили мощный деревянный кремль, не хуже московского или рязанского, превратили пограничную крепость в большой торговый город, с княжескими хоромами, епархией и посадами. И сами полюбили Коломну, так она оказалась хороша.

В 1380 году Олег Рязанский не пришел на Куликово поле, более того, как говорили, через два года показал Тохтамышу броды на