Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

княжич Василий с небольшим отрядом русичей и литвинов прошел восточные границы Великого Русско-Литовского княжества, затем пограничные земли Твери и Смоленска и подошел к землям родного Великого княжества Московского. Шумели вокруг березы да осины, гудели листвой на первых осенних ветрах дубы. Навстречу им, по дороге от Москвы, быстро летел отряд воинов – человек в двадцать. Был среди воинов и знаменосец. Лихие люди со знаменами не ездят. Должно быть, за ними. Заранее Добрыня послал вестовых с новостью, что едет княжич Василий, что близко уже. Но кто его знает? А потом отряд приблизился, и они, странники, увидели дорогой сердцу каждого московита стяг, бьющий в полете, на котором красовался на алом поле святой Георгий, пронзающий копьем гада. Великий символ! С ним ходил Дмитрий Иванович на поле Куликово – бить ордынских гадов, обильно сеять их кости по русской земле.

Свои приближались ветром, свои!

– Уже и Никодима, сына Пантелеева, вижу, сотника моего, – широко улыбаясь в бороду, густым баском пропел Добрыня. – И Бориса-северянина, другого сотника, все вместе под знаменем твоего отца бились семь лет назад. Мои ратники! А впереди-то Кручина, братец мой! Ну что, Василий Дмитриевич, – обернулся к подопечному старший товарищ, – сберег я тебя, княжич, довез. Вот ты и дома, Вася! – кивнул он на сбросивших бег, пошедших рысью, московских витязей, с радостью подъезжавших к ним, потому что Добрыню Никитича узнали все. – Вот и земля твоя, и люди твои.

– Слава Тебе, Господи, – широко перекрестился Василий. – Добрался! Воистину дома!

Всадники подъехали. Смотрели и дивились на молодого княжича. Он, не он? Витязь! Добрыня спрыгнул с коня, то же проделал раньше других и предводитель московского отряда – бросились двоюродные братья друг другу в богатырские объятия.

– Ванька, Кручина!

– Добрыня!

А Василий, дрожа от волнения, едва выдохнул:

– Как матушка, батюшка как? Братцы? Иван?! – требовательно окликнул он Кручину.

– С матушкой все слава Богу, – ответил богатырь и воевода великого князя. – И с братцами и сестрицами твоими! Какой ты стал, княжич?! Не узнать же!

– Как батюшка? – только после этого вопроса тень пробежала по лицам москвичей. – Что?! Кручина?!

Иван Кручина потупил взор.

– Уставать стал великий князь Дмитрий Иванович.

– Как это уставать?

– Да как, – разве тот руками. – Дышать неровно стал. Прежде о него молодое дерево переломить можно было, крякнет, поведет плечами и дальше пойдет, а теперь уже не так.

– Толком сказать можешь?

А толком было так: хоть и силен был, почти как и прежде, Дмитрий Иванович Донской, но дышал тяжеловато, ходил вразвалку, отдыхал часто; не осталось в нем былой прыти. Нескончаемые раздоры и битвы, дороги войны источили его пыл. Но та страшная сеча на поле Куликовом, когда тьма застила ему глаза, отняла у него многие силы. Бо́льшую половину. А вид сгоревшей Москвы, Тохтамышем сожженной, и то, что он не успел вовремя на помощь, совсем подрезали великого князя. А тут еще и старшего сына, наследника, пришлось в Орду отдать: куда ни кинь – всюду клин.

Но были и другие тяготы и беды, о которых мало что ведал старший сын Дмитрия Донского…

Еще прежде Дмитрий Иванович ругался с православными иерархами. Они смотрели, как на эталон, на греческую церковь, и на то были причины, а сами желали духовной и светской независимости от великого князя. Но Донской считал, будучи государем властным и дальновидным, что в светских, тем более, в политических делах церковь должна подчиняться только великому князю, потому что двух хозяев на одной земле быть не может. И это даже несмотря на то, что, пока сам он был мал, Москвою правил митрополит Алексий. Но Алексий был исключением из правил – сам великий политик, искусный дипломат и сторонник независимости Московского княжества во всех делах. Эту идею – полной независимости и верховенства над другими княжествами – он и внушил юному Дмитрию, и тот хорошо усвоил ее.

В 1382 году Москву постигло непоправимое горе – нашествие Тохтамыша. Москва была разорена и сожжена. Тохтамыш потребовал восемь тысяч рублей серебром. И это после того, как вырезал десятки тысяч русских людей только в Московском княжестве, и еще десятки – молодых мужчин и женщин, парней и девушек – увел в рабство в свои чертовы степи. Обезлюдела северо-восточная Русь, в кладбище превратилась. Денег для выплаты в Орду у Донского не было.

Зато вспышки моровой язвы губили оставшихся тут и там.

Через три года – еще один крах: сорвалась помолвка старшей дочери Софии с Ягайло, променявшим русскую великую княжну на польско-венгерскую принцессу Ядвигу. Расторжение этой помолвки ударило Дмитрия Ивановича не менее, чем сожженная Москва, но оскорбила куда сильнее: его предательски обманули. И сорвали великий план объединения всех русских земель бывшей Киевской Руси. Гореть за это Ягайло в аду, справедливо решил Дмитрий.

Когда его сын Василий бежал из Орды к Петру Мушате, Дмитрий Донской двинул войска на Новгород. Ушкуйники, новгородские речные пираты, совсем распоясались и набегами разорили многие волжские города. Надо было наказать свободолюбивых новгородцев. Дмитрий Иванович собрал войско с двадцати волостей великого княжества и остановил его в пятнадцати верстах от Господина Великого Новгорода. Контрибуцию он потребовал немалую – все те же восемь тысяч рублей серебром.

Новгородцы поняли, что московский князь в лютом гневе пришел к ним и шутить не будет. Заплатили требуемую сумму, которая вскоре и уплыла в Орду. Но хоть Новгород и выплатил дань, расплатился за разбой своих пиратов, сорвиголов-ушкуйников, но силы великому князю эти мешки с серебром никак не вернули.

Через эти раны, душевные и телесные, тонкими струйками уходила из Дмитрия Донского жизнь…

Об этом и поведал Иван Кручина, Добрыни брат, молодому княжичу. Что заставило Василия Дмитриевича еще пуще заторопиться домой.

3

Об этой минуте Василий думал с откровенным страхом и великим счастьем, с тяжелым и одновременно летящим сердцем, с горькой печалью и светлой надеждой, и волновался так сильно, что земля уходила из-под ног. Вот он в сопровождении свиты въехал в пределы московских посадов, где потихоньку желтела листва садов, да синели небесной лазурью купола церквушек с золотыми звездами, затем и в кремлевские сторожевые ворота. Сколько раз в тревожных снах он проезжал под сводами этих ворот, как прежде, мальчишкой, проезжал наяву. И как часто рядом с ним поначалу был его отец. Во снах, как и в жизни. И звонили колокола – встречали их, отца и сына, князя и княжича, мужики ломали шапки, кланялись в пояс бабы и красные девы московские. Но потом сны против воли стали меняться. И если отец по-прежнему