Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

в прошлом… Но нет, никуда не уедешь, никуда не убежишь, мои покои в Лувре – все равно что тюрьма, и завтра ко мне опять придут брат и мать, и снова будут оскорбления, подозрения, крики… Я больше не могу это выносить, это ранит меня, мне плохо от этого! И над доро̀гой, по которой я в мечтах уже уехала отсюда, встает пугающее красное зарево, словно далекий пожар. Огонь сжигает мир, как письмо, кричат вороны, на стенах Амбуаза покачиваются тела повешенных… А огонь гудит, разгорается, поглощая все без пощады, и я знаю, что нашей короне тоже суждено сгинуть в нем. Я уже чувствую его беспощадный жар на своих щеках…

Очнувшись утром, я обнаружила, что у меня лихорадка. Мое лицо горело и с одной стороны сильно опухло от слез. Только заболеть мне не хватало… Одно хорошо – пока я больна, ко мне никто не придет с расспросами о Франсуа.

Несколько дней я пролежала в постели. При дворе не знали, как относиться ко мне, в опале я или еще нет, и выжидали, а я велела никого не впускать – так что меня почти никто не навещал. Мой муж, который клялся Франсуа ни на шаг не отходить от меня и предупреждать любое мое желание, ни разу не заглянул ко мне и даже не прислал слуг узнать, как я себя чувствую, хотя и знал, что я больна. Мы с ним как были чужими друг другу, так и остались…

Франсуа несколько раз пытались догнать и арестовать, но не смогли. Он добрался до цели и стал реальной политической силой, с которой теперь приходится считаться и матери, и королю, и всей Франции. Генриху ничего не осталось, кроме как договариваться с мятежным младшим братом.

Разумеется, на переговоры поехала мать. В отличие от короля она прежде всего хотела добиться мира между своими сыновьями и, прекрасно помня, в каком бесправном и униженном положении Франсуа находился в Лувре, стала искать компромисс между его требованиями и возможностями короны и с готовностью пошла на уступки. Франсуа требовал выпустить из Бастилии Монморанси, которого посадили туда за союзничество с ним, добивался разнообразных привилегий и владений для себя и свободы вероисповедания для всей Франции, что принципиально изменило бы положение протестантов.

Франсуа призвал себе на подмогу иностранных наемников, и они не заставили себя ждать. Немецкие рейтары перешли границу, добрались до Дормана и намеревались переправиться через Марну, но встретили там герцога де Гиза и его десятитысячную армию.

Накануне мне приснился сон, что Анри де Гиза ранили: просвистела пуля из аркебузы и попала ему в лицо. Так и случилось. Рана оказалась болезненной, но, к счастью, не опасной – пуля прошла по касательной, оставив только шрам на левой щеке. Анри немедленно прозвали Le Balafré, Меченый – так же, как когда-то звали его отца. Говорят, что шрам лишил Анри красоты – а я почему-то в это не верю. Странно, что во мне совсем нет злобы и обиды на Гиза, хотя сейчас он мешает моему брату осуществить планы…

Поражение немцев не слишком повлияло на положение Франсуа, хотя и пошатнуло его. Но Ле Га принялся уговаривать короля довести дело до конца и покарать самого Франсуа и его союзников так же, как Гиз покарал немецких наемников. Король оказался совсем не против такого варианта.

Ле Га совсем обнаглел, он постоянно шпионит за мной, а в последнее время даже не скрывает этого! Куда я ни пойду – везде встречаю его самодовольную физиономию. Возможно, наблюдая за мной, он надеется не только найти способ отомстить мне, но и выведать что-нибудь о планах Франсуа…

Сколько горя принес нам этот человек! Обо мне его стараниями распущено столько сплетен, что им верят даже мои друзья. Де Гиз когда-то чуть не погиб из-за него, Франсуа едва не посадили из-за него в Бастилию, Бюсси едва не убили… И это не считая Ториньи и многих других людей, погибших или пострадавших от подлости этого негодяя. Я не раз пыталась поставить Ле Га на место, но это было бесполезно – ему можно сказать что угодно, на него можно накричать, оскорбить его, он все это проглотит, возможно, даже извинится и на следующий день явится с очередным поручением как ни в чем не бывало – а мстить будет подло, чужими руками, распуская сплетни, устраивая ловушки, нанимая убийц… И непременно пожалуется королю, как я ненавижу его, верного королевского слугу, за то, что он говорит только правду.

Когда Ле Га встречает меня в коридоре, где больше никого нет, то проходит мимо, не здороваясь, будто я прислуга, или говорит гадости. А вскоре после того, как Гиз разбил немецких наемников, шедших на помощь Франсуа, Ле Га пошел еще дальше и заявил мне с любезной улыбкой:

– Здравствуйте, ваше величество, королева шлюх! Надеюсь, вас не слишком утомляют государственные обязанности?

– Месье, как вы смеете?!

– Мадам, я никогда не делаю первого шага и позволяю себе только то, что вы сами уже позволили мне.

– Если бы вы поступали так, как говорите, то вас не было бы здесь при дворе! Вы грязный мерзавец и невежа, и когда-нибудь вы поплатитесь за все свои злодеяния!

На лице Ле Га появилась улыбка человека, у которого в руках все козыри.

– Осторожнее, мадам, как бы вам самой не поплатиться. Ведь случиться может все, что угодно. Например, с герцогом Алансонским – он мятежник, восстал против короны, а значит, заслуживает смерти…

– Какой же вы подлец!

– А если вы станете грубить мне, то и с вами может произойти какое-нибудь несчастье. Впрочем, все еще поправимо. Если вы хорошо и ласково попросите меня, то я пощажу вас. Я могу даже сделать вас и вашего брата фаворитами короля. Так что все в ваших руках… В ваших королевских руках.

Мне нестерпимо захотелось влепить ему хорошую пощечину, как когда-то. Но прикасаться к этому негодяю, к тому же страдавшему кожной болезнью, было противно – да и кричать на него уже не имело смысла. Я решила скрыть свой гнев и внимательно выслушать мерзавца, чтобы узнать его планы.

А Ле Га решил, что мое спокойствие – признак того, что его слова достигли цели, посмотрел на меня как на поверженного врага и важно удалился. У меня внутри все сжалось от страха. Раз он начал угрожать, нужно срочно защищаться, а главное, защищать Франсуа! Ле Га теперь сделает все, чтобы поквитаться с ним и со мной. На его совести