Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

курсом на зюйд-ост и удалилась с неизвестной целью, Фёдор Матвеевич уразумел, во-первых, что Ваттранг, разделив весь флот на три части, оценил возможность и опасность появления здесь русского царя с парусным флотом из Ревеля и предпринял встречные меры. Пока неясно было – какие именно. Апраксин полагал, что у шведов для второго отряда могут быть два плана: вступить в баталию с русским флотом в открытом море, что шведам было выгодно при преимуществах в опыте и в количестве орудий, или где-то за горизонтом сменить курс и отрезать русскому гребному флоту пути отступления, приблизиться к бухте Тверминне, запереть её, а потом просто расстрелять все эти галеры и скампавеи.

Для осуществления второго плана Ваттранг, явно узнавший о постройке переволоки, просто обязан был отправить первый отряд кораблей под командованием контр-адмирала Эреншельда, чтобы он встретил у перешейка эту попытку прорваться в открытое море. Получалось, что шаутбенахт Михайлов умышленно, задолго до событий, вынудил Ваттранга рассредоточить флотилию на три части, а сам замыслил прорыв именно вдоль берега. Но ждать в бухте он не будет, а поведёт весь гребной флот тайно к мысу, где будет ловить удачный момент для стремительного броска, и в бой вступать тоже не намерен…

Подобные размышления посещали Апраксина все ближайшие дни до заключительного ночного военного совета, после которого к окончанию полуострова, к дозорной группе, был вначале послан передовой отряд Змаевича, а все остальные галеры и скампавеи, практически весь гребной флот России, замерли у скалистых берегов Тверминне перед решительным броском. Медлить было нельзя, потому что очень скоро тайное станет явным, флот будет обнаружен шведами и тогда уже нужно будет думать не о прорыве, а о том, как уносить отсюда ноги с наименьшими потерями… Да, хоть оно всё и похоже было на сложную шахматную партию, но любая ошибка вела не просто к гибели многих людей, результатом её могло стать уничтожение создававшегося с такими трудами несколько лет гребного флота, а в конечном итоге – к возможному поражению России во всей этой бесконечно долгой, разорительной и переменчивой войне. И тогда государству, отрезанному и от Чёрного, и от Балтийского морей, достанется лишь прозябание на долгие-долгие годы…

Фёдор Матвеевич отлично понимал всё это. Его разумение осторожного человека, привыкшего действовать наверняка, отказывалось принять азарт и риск, которые чудились в действиях царя. Но шаутбенахт Михайлов, которому… можно? Да, да, можно что-то и приказать, будучи уверенным, что всё будет исполнено в точности… да, шаутбенахт Михайлов, – дальний отголосок семёновско-преображенского шутейного детского войска, – и царь Пётр! Трудно бывало уследить, когда бомбардир в прошлом, а теперь вот – шаутбенахт, превращался в царя, и, не дай Господь перепутать одного с другим… Апраксину до сих пор удавалось вовремя заметить эти переходы из одной ипостаси в другую. Тем, кто пренебрегал такой линией, приходилось расплачиваться многим. Уж на что Меншиков могуч был, уж на что возвысился дружбою с царём и трудами своими военными и строительно-петербургскими, но по лёгкости характера уверовал в свою непогрешимость, пренебрёг своей же безопасностью. Стал брать по случаю и без случая, получал мзду с подрядов армейских – текстильных и продовольственных, богател, собака, безмерно, уже не оглядываясь на царя! И где же ты, Данилыч, ау! Меншиков, конечно, выкрутится через какое-то время. В лепёшку расшибётся, а вернёт к себе царское расположение. И всё же сейчас царь тебя, лучшего бойца, даже в этот поход не взял, пренебрёг. Да можно ли было представить такое ещё пару лет тому назад? Небось, Алексашка, теперь вспоминаешь, как однажды, после очередной победы, очередного личного твоего триумфа царь сам (!) пошёл тебе навстречь пешим! А ты сидел верхом и ждал, когда он приблизится, чтобы только тогда соскочить с коня и принять дружеское рукопожатие и объятия… Эх, человек неродовитый таковым и останется, скоро вознёсшийся скоро и низвергнется, вот так-то, Александр Данилович!

Апраксин уже знал о примере совсем свежем, когда гром грянул над головой Кикина, ещё одного приближённого Петра, главного провиантмейстера, чуть не уморившего весь парусный флот в Ревеле. Вот потому-то так боялся однажды не уследить приближение грозы, промахнуться! Сейчас был именно такой случай, поэтому Фёдор Матвеевич, принимая участие во всех обсуждениях, старательно уходил от последнего слова, предоставляя его царю. Так он поступил и во время совета, на котором решалось, кто первым пойдёт на прорыв.

5

Пётр «не замечал» такой уклончивости. Решение у него было готово, он высказал его в форме личного приказа. Потом обернулся к Змаевичу:

– А тебе, Матвей Христофорович, честь особая: пойдёшь первым. Твои скампавеи сейчас – лучшие во всём галерном флоте. В арьергарде группы с тобой Волков пойдёт – тоже зело хорош. По тому, как вы пройдёте, будет равняться вторая половина вашего отряда.

Капитан-командор Змаевич прекрасно понимал, что такое задание – смертельно опасно. Прорваться мимо шведской эскадры за Гангутский мыс? Утреннее безветрие хотя и сковывало действия шведских кораблей, но и галерному флоту тоже доставляло немало трудностей. Нужно было пройти на вёслах около десяти миль на предельно возможной скорости, проскользнуть по линии досягаемости и уйти туда, вслед за контр-адмиралом Эреншельдом, туда, где снова начинались шхеры – тысячи заливчиков, островков и подводных камней. Вот там-то скампавеи окажутся хозяйками положения…

Змаевич выслушал приказ с лицом невозмутимым, только чёрные широкие брови принахмурились. Пётр знал Матвея уже почти два года, с той поры, как русский посол в Стамбуле граф Пётр Андреевич Толстой освободился из плена. С 1710 года в течение двух лет до заключения мирного договора России с Портой делил посол своё бытие в Семибашенном замке со Змаевичем, уже давно работавшим на русскую разведку. Именно тогда граф сумел оценить опыт и способности бравого выходца из Далмации, немало повидавшего в Средиземноморье и прослужившего, кстати, довольно долго в венецианском галерном флоте. Именно поэтому Толстой и направил Змаевича, к тому времени уже изрядно овладевшего русским языком, в Чехию, с рекомендацией к царю, лечившемуся тогда в Карловых Варах.

Пётр лично учинил Змаевичу экзамен по разным флотским дисциплинам. Он засыпал его вопросами, неизменно получая чёткие и правильные ответы. И только убедившись в уверенных знаниях, присвоил ему звание капитана первого ранга и назначил под начало графа Боциса, справедливо полагая, что общее венецианское прошлое поможет им найти общий язык в работе. Так оно и произошло. Очень скоро Змаевич стал незаменим во всех операциях, где участвовал Боцис, проявил немалую отвагу, научил солдат и матросов дружно действовать в бою, команды у него становились единым организмом, будто сросшимся с галерой ли,