Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

свой участок. Вечер был тихий и ясный. На западе розовели снежные вершины Главного хребта, лесистые склоны Черных гор уже были подернуты сумеречной дымкой, над заречным лесом курились едва приметные дымки костров – это укрывшиеся в лесу беженцы готовили ужин.

Лишанков, невысокий, спокойный человек, в полинялой гимнастерке, в наброшенной на плечи стеганке, помахивая дубовой веточкой, ходил по участку батальона, осматривая дзоты и пулеметные гнезда, перебрасывался с бойцами двумя-тремя словами и, указав, что и как доделывать, шел дальше.

Настроение у него было торжественное, немного тревожное и немного грустное, какое обычно бывает перед боем, когда человек еще не знает, когда бой начнется, но знает, что он обязательно начнется и обязательно унесет с собой жизни тех, кто сейчас здоровается при встрече, разговаривает, не подозревая о том, что его ждет в ближайшие часы.

На желтой полосе кукурузного поля, вытянутого по склону холма близ станции Эльхотово, стоял в боевом охранении взвод лейтенанта Погорелова. Между окопчиками, где лежали бойцы Погорелова, темнели гнезда бронебойщиков старшего лейтенанта Морозова, а позади, закрытые негустым кустарником, виднелись пушки. Это была батарея 45-миллиметровых противотанковых пушек.

Постояв у окопа, Лишанков поговорил с Погореловым, выкурил папиросу и выслушал разведчиков, которые доложили ему о движении противника. Из их рассказов капитан понял, что фашисты стремительно приближаются к Эльхотово и не позже завтрашнего дня войдут в зону боевых действий батальона. О приближении врага можно было судить и по звуку пушечных выстрелов, которые теперь погромыхивали где-то совсем близко.

– Ну как, хлопцы, выдержим? – улыбаясь, спросил Лишанков у бойцов, которые сидели в окопе на охапке соломы.

Бойцы – их было человек восемь – покосились на командира батальона и стали подниматься.

– Сидите! – Лишанков махнул рукой. – Я спрашиваю: выдержим?

Он не сказал, что именно надо «выдержать», но этого и не нужно было говорить – бойцы поняли его.

Один из них, белозубый, чернобровый парень, заглядывая Лишанкову в лицо, сказал со вздохом:

– Выдержим, товарищ капитан!

Парень произнес эти слова негромко, и то, что он вздохнул, отвечая на вопрос, понравилось Лишанкову. Капитан не любил показного молодечества, той напускной храбрости, под личиной которой часто прячется страх.

– Выдержать будет трудно, – подумав, сказал капитан. – У него тут много танков и броневиков. Но надо выдержать. Таков приказ…

– Выдержим, товарищ капитан, – ответили бойцы.

Им тоже нравилось, что командир батальона говорит спокойно, не рисуясь и не преуменьшая опасности, и потому они так же просто и спокойно отвечали ему.

Лишанков простился с бойцами и, пройдя несколько шагов, увидел лежащего на разостланной шинели маленького пулеметчика Аравушкина. Капитану показалось, что Аравушкин спит, но тот вскочил и вытянулся.

– Здравствуй, Аравушкин, – ласково сказал Лишанков.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – весело ответил пулеметчик.

– Что, Аравушкин, отдыхал?

– Никак нет, товарищ капитан, лежал, думал…

– О чем же ты думал? – спросил Лишанков.

Пулеметчик застенчиво посмотрел на него и развел руками:

– Так, про разные дела думал, товарищ капитан. Баба у меня хворает… Вот вчера получил письмо, пишет, что измучилась совсем…

Он помолчал и добавил другим тоном, суховатым и жестким:

– Маловато у меня патронов, а ходить за ними далеко. Может, можно подкинуть мне диска три-четыре?

– Подкинем, Аравушкин. Я скажу лейтенанту. Ты только тут не подкачай…

– Зачем же? Я, товарищ капитан, выполню все, что положено.

Покидая боевое охранение, Лишанков предупредил начальника разведки лейтенанта Лагутина, чтобы его люди следили за противником, напомнил Погорелову, чтобы тот добавил пулеметчику Аравушкину патронов, проверил связь, простился и пошел к себе на командный пункт.

Когда он возвращался, почти совсем стемнело. Он шел медленно, заложив руки за спину и насвистывая какую-то протяжную мелодию. Вечер был тихий, безветренный, на темном небе мерцали большие звезды, и Лишанков решил, что звезды тут крупнее, чем в Белоруссии. «Должно быть, потому, что горы приближают к звездам», – подумал он.

Его и сейчас не покидало состояние торжественной грусти и тревоги. Но теперь тревога ослабевала, уходила куда-то, уступая место холодноватой и спокойной уверенности в том, что люди выдержат тяжелое испытание, не растеряются и не побегут. Эта уверенность родилась в нем не только потому, что он нашел всех подчиненных ему людей на своих местах, но и потому, что эти люди – и чернобровый парень в окопе, и пулеметчик Аравушкин, и говорливый лейтенант Лагутин, и Погорелов – были спокойны и ждали боя без страха, без сомнений и без хвастливого озорства…

На следующий день, 25 сентября, передовые батальоны 13-й танковой дивизии генерала Траугота Герра вышли на ближние подступы к селению и станции Эльхотово, одной группой завязали тут бой, а другой пошли в обход, к высоте, где держал оборону стрелковый батальон Лишанкова.

По Терской долине и по ущельям загрохотало эхо орудийной перестрелки. Длинные пулеметные очереди и захлебывающееся, похожее на лай хлопанье автоматов слились в неумолчный гул, сквозь который почти неслышным стал резкий скрежет лязгающих гусеницами танков. Уже вся долина была повита темной пеленой дыма: горела зажженная снарядами кукуруза, огненными факелами пылали на станции скирды сена, в селении загорелись десятки домов.

Взвод лейтенанта Погорелова принял на себя первый удар фашистов. Вражеские танки шли сюда группами по пять-шесть машин, за ними бежали пехотинцы с засученными рукавами, в покрытых пылью касках. Танки шли не очень быстро, на ходу простреливая кустарники и дорогу, а пехотинцы то забегали вправо и, рассыпавшись цепью, поливали из автоматов шелестящую под ветром кукурузу, то скапливались в одном месте и бежали за танками.

Лишанков хорошо видел с горы, как вражеские танки напоролись на полосу кукурузы, вдоль которой лежали стрелки и бронебойщики Погорелова. Откуда-то сзади ударили наши гвардейские минометы. Над горами прокатилось их грозное басовое рычание, и вверх, точно хвостатые кометы, одна за другой понеслись огненные мины.

Фашисты забегали по склону высоты, как встревоженные муравьи. Черные гейзеры взметенной земли полыхнули, расшвыривая кусты и камни. Четыре шедших впереди танка бросились назад, но два из них были накрыты вторым залпом «катюш» и загорелись.

Капитан Лишанков бросился к полевому телефону. Он вызвал к аппарату командира «катюш» майора Дятленко и закричал:

– Здорово! В самый раз! Спасибо!

Потом он приник к биноклю. Вторая группа вражеских танков вынырнула из кустарника и устремилась к кукурузному полю. За танками опять бежали пехотинцы, стрелявшие из автоматов. Из кукурузы хлестко захлопали бронебойные ружья, потом застрекотали пулеметы…

Пока капитан Лишанков наблюдал за полем боя, пулеметчик Аравушкин лежал у самого края кукурузного поля, дожидаясь удобного момента, чтобы открыть стрельбу. Теперь он уже не думал ни о больной жене, ни о ее письме, потому что все его