Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

мысли были прикованы к вражеским танкам и к серым фигуркам фашистских солдат, которые мельтешили на склоне высоты, то опускаясь на землю, то вновь вскакивая и короткими перебежками приближаясь к кукурузнику.

Аравушкин был неторопливый и степенный человек. Где-то в глубине его сознания застыло ощущение близкой опасности, но он, подавляя это раздражительно-назойливое ощущение, терпеливо ожидал приближения врагов, чтобы стрелять наверняка.

Ожидание, пожалуй, страшнее самого боя, и только человек твердый и решительный может усилием воли подавить в себе непреоборимое желание стрелять, как только покажется враг. Подавить такое желание очень трудно еще и потому, что тут нет никаких правил, потому, что нельзя сказать заранее – надо ли открыть огонь именно в эту, а не в ту секунду. Тут надо полагаться на свой разум, опыт и волю и действовать в зависимости от местности, обстановки, количества патронов, направления ветра и множества других мелочей, которые обстрелянный солдат успевает охватить, прежде чем принять решение.

Аравушкин решил подпустить фашистов ближе.

«Они идут в гору, – подумал он, – и скоро выдохнутся».

Он подождал еще несколько минут и, когда вражеские солдаты подошли совсем близко, открыл огонь. Укрытый за камнем пулемет работал безотказно. Аравушкин увидел, как гитлеровцы рванулись назад, пять или шесть солдат упали. Но человек десять, пригибаясь и нелепо размахивая руками, еще бежали вперед и оказались не более чем в сорока шагах от того места, где лежал Аравушкин. Он повернул пулемет и, прищурившись, дал длинную очередь. Фашисты попадали и стали расползаться в разные стороны. Справа и сзади затрещали одиночные выстрелы лежащих в окопе бойцов.

Два танка с ревом и лязганьем промчались по полю к зарослям, где стояли укрытые ветками пушки старшего лейтенанта Новикова. Захлопали противотанковые ружья, потом ударили пушки. Потянуло едким запахом дыма, бензиновой гари и горелого масла. Вокруг все трещало, сверкало огнями; клубы пыли неслись по склону высоты, смешиваясь с черным дымом.

Первая атака гитлеровцев была отбита.

Двадцать седьмого сентября утро было туманное. Туман лежал в низине белесоватой густой пеленой, на которой кое-где темнели хорошо видимые с холмов верхушки деревьев. Ближние высоты светились радужными отблесками спрятанного за облаком солнца. Ветра не было.

Фашисты уже захватили селение Эльхотово, установили на огородах, в садах и на улицах пушки и с девяти часов начали обстрел высот, на склонах которых засела советская пехота. Точно молнии, мелькали в тумане огненные вспышки разрывов, по-волчьи рычали немецкие шестиствольные минометы, и тяжелые мины с воем проносились над Тереком и разрывались с таким треском, словно кто-то рвал на части крепкий холст.

В десятом часу фашистский танковый батальон вырвался из Эльхотово и, обходя дорогу, ринулся в узкий проход прямо по терскому берегу. Но эта сумасшедшая попытка лобового прорыва была заранее обречена на неудачу. Каждое дерево в Эльхотовских воротах было пристреляно советскими артиллеристами, и мины тут были рассыпаны по всей равнине. На пятнадцатой минуте танки стали взрываться на минах, а еще через минуту наши артиллеристы обрушили туда мощный удар всех своих пушек.

Терский проход напоминал кипящий котел: окрашивая туман в багряные тона, клокотало пламя зажженного кустарника, летели вверх вырванные с корнем деревья, тяжелые камни, бревна; жирными клубами черного дыма окутались горящие танки.

Потеряв шесть или семь танков, фашисты откатились назад.

Озлобленные неудачей генералы Клепп и Герр бросили на высоты бомбардировочную авиацию, которая около часа прочесывала фугасными и зажигательными бомбами леса, скрещения дорог и горные уступы. Следом за бомбежкой снова начался артиллерийский обстрел, потом снова пошли в атаку гренадеры Клеппа…

В течение 27 сентября батальон капитана Лишанкова отразил шесть вражеских атак. Снова и снова косил фашистов своим пулеметом Аравушкин. Беспрерывно меняя позиции, то притаившись в кукурузе, то прячась где-нибудь у камня, стрелял почерневший от копоти пулеметчик Пешков; командир минометной роты старший лейтенант Буров, заметив, что командир стрелкового взвода тяжело ранен, дважды водил пехотинцев в контратаку; уже изнемогли и оглохли от грохота бронебойщики Морозова и валились с ног усталые артиллеристы Новикова; уже по всему склону валялись трупы вражеских солдат и дымились сожженные танки, но гитлеровцы с каким-то тупым упорством шли в атаку волна за волной.

Особенно яростно бросались на прорыв фашистские танки. Они круглые сутки рокотали на эльхотовских улицах, потом пятерками и шестерками вырывались на окраину, полосовали своими траками покатые склоны высот, обстреливали из пушек лес и, оставив на дороге или на скате несколько горящих машин, откатывались обратно, чтобы через час вырваться из Эльхотово и начать новую атаку.

Иногда какому-нибудь танку удавалось прорваться к первой линии нашей обороны. Он осатанело утюжил пулеметные гнезда, давил своей пышущей жаром многотонной тушей окопы, с диким ревом вертелся на месте, делал убийственные восьмерки, раздирая гусеницами трупы людей, валя деревья, разнося землянки и засыпая ходы сообщения.

Но редко какому из этих бешеных танков удавалось вернуться назад и скрыться в эльхотовских улицах. Наши бойцы, забыв от ненависти о страхе, забрасывали их гранатами и зажигательными бутылками, били по ним в упор из пушек и бронебоек. И если вражеские танкисты, выскочив из загоревшейся машины, пытались спастись бегством, их мгновенно пронзали десятки пуль.

Но даже сильные духом бывалые солдаты уже изнемогали в этой напряженной борьбе с танками. В секунды коротких передышек они почти не разговаривали друг с другом, только облизывали языком воспаленные губы и тоскливо посматривали на негреющее, равнодушное солнце – скорее бы ночь! Уже тошнило бойцов от запаха селитры, жженого металла, крови и кипящего масла, который долго держится на месте танкового боя. Нервы людей стали сдавать.

В одно из таких мгновений, когда видно было по всему, что люди уже не в силах сдержать натиск врага, разведчики лейтенанта Лагутина доложили командиру батальона, что на юго-восточной окраине Эльхотово накапливается большая группа тяжелых и средних танков.

Капитан Лишанков молча посмотрел на разведчиков покрасневшими от бессонницы глазами и, сняв трубку, закричал в телефон:

– Прошу прислать Ивана Петровича и Федора Павловича! Без них не выдержу!

Этими именами условно называли бронепоезда из дивизиона майора Кононенко.

Тяжелые и нескладные были эти бронепоезда. Их вагоны не отличались ни строгой точностью линий, ни изящной обточкой, ни шлифовкой. Бронепоезда Кононенко с массивными, точно горные каменные глыбы, площадками, с тяжеловесными башнями и закованными в стотонные стальные кожухи паровозами были построены наспех.

В далекой Сибири сооружали эти бронепоезда рабочие-металлисты. У них не было времени наводить красоту. Недосыпая ночей, заковывали паровозы в толстенную броню котельщики Новосибирского депо; рабочие Нижнего Тагила оборудовали бронеплощадки.

Добровольцы из Барнаула, Инской, из Новосибирска, Прокопьевска заняли места в тесных