Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Шесть раз пытались враги взять дот. Они уже обошли его слева, но Михеев прижал их огнем к земле, и они залегли.

Когда шла шестая по счету атака, Величко не уберегся. В самый разгар боя он заглянул в прорезь амбразуры, вдруг охнул и, царапая пальцами каменную стену, сполз на пол.

– В грудь! – взволнованно крикнул Куприянов.

Алтунин не мог оглянуться. Не переставая стрелять, он прохрипел:

– Куприянов! Перевяжи!..

К вечеру фашисты прекратили стрельбу. Зачем рисковать в такой темноте? Завтра русские все равно сдадутся или умрут.

В прорезях темно. Над дотом спустилась ночь. Тихо так, что даже слышно, как шумит ветер. Ни одного выстрела.

На трех квадратных метрах тесно. Особенно если один должен лежать. Величко лежит, примостив под голову сумку, притихший и недвижный. От него пахнет кровью. Михеев бродит от амбразуры к амбразуре. На его щеку слетают холодные капельки дождя, и он говорит:

– Дождь…

Алтунин и Куприянов сидят плечом к плечу. Они курят, пряча в рукав огоньки папирос. Сержант Федор Алтунин тут старший. Он может приказывать и обычно говорит отрывисто, но сейчас, коснувшись руки Михеева, шепчет застенчиво:

– Жора… Ты ведь парторг роты… Знаешь, жалко, что мое заявление не успели разобрать… Может, и в живых не останешься.

Михеев вслушивается в голос Алтунина и бросает из темноты:

– Иди сюда, Федя… Мы с Куприяновым сейчас разберем.

– А Величко коммунист? – спрашивает Куприянов.

– Величко – не в счет. Он без сознания. Мы вдвоем…

Алтунин становится к амбразуре вместо Михеева, а Михеев достает из-под камня листок. Куприянов подсвечивает ему папиросой, и он пишет на оборотной стороне листка:

«Протокол. Присутствуют члены ВКП(б) Михеев и Куприянов. Слушали: устное заявление товарища Алтунина о принятии его в кандидаты партии… Постановили: товарища Алтунина принять кандидатом в члены ВКП(б)…»

– Может, рассказать биографию? – спрашивает Алтунин.

– Не надо, Федя, – отвечает Михеев, – тут вся твоя биография.

Ночь прошла спокойно. Но на рассвете фашисты полезли опять. На этот раз они шли со всех сторон. Дот оказался в гитлеровском тылу. Тяжелый бетон глухо гудел от ударов. Со стен сыпались вниз отбитые пулями осколки камня. Алтунин содрал с себя гимнастерку и накрыл лицо Величко. В дыму и в пыли ничего не было видно.

Тщетно фашисты кричали им о сдаче – бойцы отвечали выстрелами…

Так миновал день. К ночи снова стало тише. Потянуло холодом. Они сидели на полу, пили водку, устало жевали хлеб. Величко пришел в себя. Он до крови кусал губы, чтобы не стонать, но иногда у него вырывался протяжный и жалобный стон:

– Ох, силы уже нет…

Вокруг дота сады, дороги, луга. Все это уже занято врагами. Только дот стоит, как на острове, и враги не могут его взять… По длинному извиву шнура бегут к переднему краю слова:

– Дот еще держится?

Запорошенный пылью лейтенант-наблюдатель отвечает:

– Пока держится. Я слышу стрельбу…

– Надо помочь доту…

Четыре героя устояли. На пятые сутки со стороны владикавказского кладбища к ним пробрался взвод пехоты. Выйти самостоятельно из дота уже не мог ни один из его защитников, людей вынесли на руках.

С утра 2 ноября доктор Кюн развернул свою дивизию для боя и начал прорыв. Танковая группа Кюна, состоявшая из тяжелых и средних машин, прорвала внешний обвод Владикавказского укрепленного района на участке Фиагдон – Дзауджикау, захватила селение Гизель и вышла к городским окраинам. Тут вражеских танкистов встретили гвардейцы и расположенный рядом полк войск НКВД.

Погода была пасмурная, по ночам шли дожди, но пикирующие бомбардировщики Фибиха, поддерживая танковые атаки Кюна, беспрерывно бомбили наш передний край и сбрасывали на городские улицы зажигательные бомбы.

Целый день 2 ноября вечером и в ночь на 3 ноября доктор Кюн нащупывал танками удобные для прорыва стыки и наступал в направлении на Архонскую, Ногир и Владикавказ.

На городских окраинах, на шоссе, за кладбищем, у стоящего за городом завода «Электроцинк», точно черные факелы, дымились подбитые гитлеровские танки.

Первая неудача не смутила вражеских генералов. Не смутило генералов и то, что их наступающая группа, имея на левом фланге линию Эльхотовские ворота – Беслан, а на правом – линию высоких гор Главного хребта, подобно длинному шилу, врезалась в зону советских войск, упершись в кладбище Владикавказа. Эта символически мрачная ситуация не испортила настроения генералам. Они доложили Клейсту, что Владикавказ падет с часу на час.

«Главные силы русских по-прежнему нацелены на Моздок, – доносил Клейсту доктор Кюн, – это точно установлено нашей разведкой и не подлежит сомнению; следовательно, советское командование не успело произвести необходимую перегруппировку и не сможет в ближайшие дни обеспечить оборону Владикавказа и отразить плотный удар танков на узком участке».

Однако полковник доктор Кюн, при всей тщательности работы его дивизионной разведки, располагал явно ошибочными данными.

Наше командование готовилось не только отразить натиск гитлеровцев на Владикавказ, но и нанести им серьезный удар. Расположение фашистских войск, оказавшихся в узком коридоре между горами и занятой нами железной дорогой, позволяло ударить их по левому флангу и захлопнуть у ворот Владикавказа, как в мышеловке.

Между тем фашисты все более усиливали нажим на Владикавказ, подбрасывая новые танки, пушки, пехотные батальоны.

На ближних подступах к Владикавказу размах сражения все возрастал. Горное эхо разносило громовые отзвуки непрерывной канонады. На улицах города беспрерывно рвались вражеские снаряды. Сидя в окопах и в железобетонных дотах, рассыпанных по равнине, советские бойцы уже несколько суток отражали танковые атаки противника, поджигая тяжелые танки зажигательными бутылками и расстреливая наступающую фашистскую пехоту из винтовок и пулеметов.

Погода стояла пасмурная: то принимался моросить холодный осенний дождь, то шел снежок. Земля была мокрая, к сапогам липла густая грязь. Обозники вместе с городскими жителями без устали подносили на огневые позиции снаряды и мины. По ночам красноватые вражеские ракеты, висевшие на парашютах, освещали изрезанную речками узкую равнину, пригородные сады, кладбище, темные громады близких гор. Сражение не утихало ни днем ни ночью. «Юнкерсы» сбрасывали на город тяжелые бомбы; залпы «катюш» прочерчивали на бездонном черном небе огненные линии хвостатых комет.

Пятого ноября наступило то, что обычно именуется кризисом или переломом, – было видно, что фашисты осуществляют последний бросок, в который вложены без остатка все силы. Теперь исход битвы решали не дни, а часы…

Утром 6 ноября одна наша часть с приданными ей танками перешла в наступление из селения Ногир, но вскоре ей пришлось остановиться. Это показало, что гитлеровцы еще не обессилели.

Вечер 6 ноября я провел в землянке бронебойщиков близ селения Новая Саниба. Это была отличная землянка,