Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Мы собрались сюда, чтобы встретить канун праздника Октябрьской революции.

Получилось так, что в землянке в этот вечер не оказалось пожилых людей. Нас было тут человек десять, и все мы с детства привыкли встречать этот праздник с той торжественностью, которая согревает душу радостным ощущением силы и счастья.

Нужно ли говорить о том, какие глубокие чувства волновали нас в этот холодный осенний вечер? Ведь это был канун двадцатипятилетия Октября, дата, отмечающая четверть века нашей новой жизни, той жизни, в которой мы были полновластными хозяевами своего будущего и в радостном труде ковали свое счастье и счастье своего народа.

Сейчас мы сидели на примятом сене, сгрудившись вокруг румяной радистки Зины, которая пришла в землянку из штаба полка и принесла с собой маленький радиоприемник, чтобы бронебойщики могли послушать Москву.

– Зиночка, настрой заранее приемник! – тревожились мы.

– Испробуй его как следует, чтобы не подвел!

– Смотри, чтобы слышимость была хорошая!

– Не волнуйтесь, товарищи, все будет в порядке, – отвечала нам Зина. – Приемник проверен, отрегулирован, настроен на Москву, так что волноваться нечего…

Рядом со мной, прижавшись друг к другу, лежали братья-близнецы Иван и Дмитрий Остапенко. Крепкие, белозубые, чернобровые, с коротко остриженными круглыми головами, они походили один на другого как две капли воды.

Вслушиваясь в отдаленный гул канонады, они с ленивым спокойствием отдыхающих людей перебрасывались короткими фразами:

– Мабуть, бье по Беслану…

– Ни, це десь ближче…

– Як развидницця, вин и сюды полизе…

– Треба пидкинуть патронив…

– Так от будем идти, насипем торбу и визьмем с собою…

Они произносили эти фразы о предстоящих вражеских атаках спокойно, потягиваясь и позевывая, словно собирались на заре идти на косовицу и вспоминали: хорошо ли оттянуты косы, положены ли в холщовую торбу бруски и налита ли водой старая тыква, которую мать обычно вешает на высокий кол покосившегося тына.

– Тише, товарищи, включаю! – торжественно сказала Зина.

Наступила тишина.

И вот мы услышали Москву. За зеленым глазком приемника морским прибоем шумели аплодисменты, доносились отдельные возгласы.

Не шелохнувшись, слушали мы в землянке голос Москвы, а через пять минут простились. Я уходил по вызову в штаб соседнего батальона, радистка Зина – к себе в полк, а братья-близнецы Остапенко – в свое вырытое в земле гнездо.

Так мы встретили канун праздника.

На следующий день братья Дмитрий и Иван Остапенко совершили свой блистательный подвиг.

Еще не растаяли над равниной клочья утреннего тумана, а братья уже услышали рев моторов и чей-то одинокий крик:

– Танки!

Фашистские танки шли двумя группами. Меньшая группа двигалась прямо напролом и вскоре была уничтожена, а большая – в ней было восемнадцать машин – прорвалась к переднему краю, проутюжила окопы и ринулась назад, чтобы уничтожить уцелевших в своих гнездах бронебойщиков.

Танки стреляли термитными снарядами. Кругом дымился влажный кустарник, и отовсюду тянуло едким смрадом горящей серы.

Братья Остапенко сидели неподалеку друг от друга со своими помощниками.

Первым начал стрелять Дмитрий. Он подбил один танк, потом второй и третий. Четвертый танк Дмитрий остановил в тридцати метрах от окопа, пробуравив его двумя пулями.

В ту минуту, когда он расправлялся с четвертым танком, Иван Остапенко заметил громадную командирскую машину и с близкого расстояния ударил по ее борту. «Ягуар» полыхнул огнем и замер в кустарнике.

Оба брата уже давно скинули стеганки и шапки, расстегнули гимнастерки, а танки все крутились вокруг них, то маяча поодаль, то приближаясь к самым гнездам.

Вся равнина сверкала огнями и содрогалась от грохота разрывов. Бой бушевал от Новой Санибы до Архонской, и тогда никто не мог помочь горсточке бронебойщиков, отбивавших массированную атаку на узком рубеже.

Братья стреляли беспрерывно. Каким-то чудом они еще держались в этом клокочущем пламени, и фашистские танкисты не могли их сбить с рубежа.

Человек, за несколько минут взорвавший мост или расстрелявший из пулемета десятки вражеских солдат, достоин славы. Но какой же славы достойны люди, которые в течение суток вступают со смертью в поединок сорок, пятьдесят, шестьдесят раз!

Именно таким был поединок братьев Остапенко с вражескими танками.

Если назвать результат этого почти фантастического боя, усомнятся самые опытные ветераны войны: может ли смертный человек выдержать это?

К концу боя гвардии младший сержант Дмитрий Остапенко подбил тринадцать фашистских танков, а гвардии младший сержант Иван Остапенко – восемь. В сражении под Владикавказом, у селения Новая Саниба, два украинских парня, братья-близнецы, уничтожили за один день двадцать один танк…

Когда окровавленного, покрытого черной копотью, обожженного Дмитрия уносили в санбат, кто-то из товарищей, качая головой, спросил его:

– Как ты выдержал это? Кто тебя поддержал?

Дмитрий ответил, не открывая глаз:

– Партия… народ…

Золотая Звезда Героя Советского Союза увенчала этот бессмертный подвиг, совершенный в день двадцатипятилетия Октября.

Центром кровопролитного сражения под Владикавказом стало большое осетинское селение Гизель, в котором Клейст сосредоточил основные силы группы наступления.

Гизель стоит в долине у подножия двух невысоких гор: Рух-дзуар и Гудзе-дзуар, покрытых густым лесом. Там, под сенью исполинских буков и грабов, в непроходимых зарослях карагача, до последних дней бродили медведи, волки, кабаны. В долине, изрезанной впадающими в Терек горными речушками, растут молодые груши и яблони, зеленеют заливные луга.

Вокруг этого селения и разгорелась двенадцатидневная битва за Владикавказ, названная Гизельским сражением.

Тщетно пытались фашисты прорвать линию нашей обороны между Гизелью и Владикавказом, тщетно бросали они на штурм города сотни танков – советская пехота выдержала удар и затем, обтекая главный опорный пункт Клейста – Гизель, поставила под угрозу окружения всю фашистскую танковую группу.

На протяжении двенадцати дней тут, на узкой равнине, на обеих сторонах сражались семьдесят пять тысяч солдат, грохотали триста орудий, двести танков, шестьсот пятьдесят минометов, тысяча семьсот пулеметов, бомбы, гранаты…

Гизельское сражение решало исход всей Кавказской битвы. Это понимали и фашисты, и мы.

Теперь уже в письмах и в показаниях гитлеровских захватчиков не было ни бахвальства, ни молодечества.

Солдат 93-го мотополка 13-й танковой дивизии Вилли Квикер писал брату 8 ноября:

«Ожесточенные атаки русских, их танки и пушки, непрерывные штурмовки советских самолетов стоят нервов. Вчера из нашего отделения, где было девять человек, убито шесть. Я имел счастье остаться живым. Кто знает, как долго мне еще будет везти? Здесь, на Кавказе, идет решающее сражение, которое потребует многих жертв…»

Ефрейтор Альфред Бау вторил ему в своем послании во Фрасдорф:

«Мы находимся перед городом Владикавказом. Твердая штука! Будем надеяться, что обойдется легче, чем мы предполагаем,