Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

– Он долго прожил в Гизели? – спрашиваю я.

– Нет, недолго. Но чтобы открыть людям глаза и показать им солнце, человеку много времени не нужно.

Старый Бимбулат задумчиво слушает удаляющийся на север грохот канонады и долго смотрит на мою шинель.

– Сергей Киров носил простую солдатскую шинель, – тихо говорит он. – Он рассказывал нам, чему учит Ленин, говорил, что мы станем хозяевами гор, и звал нас к борьбе за счастье и радость. С тех пор много лет прошло. Вон над рекой уже выросли молодые чинары, которые мы тогда посадили. У нас уже родились внуки. Давно погиб мой родич Федор Дауров, он освобождал от белых город Ростов. Мы все состарились и скоро умрем. Но правда, которой учил нас Киров, ходит в горах, и никто никогда ее не убьет…

Бимбулат поднимается и, опершись на палку, долго смотрит на пенистые воды бегущей к Тереку речушки, потом говорит совсем тихо:

– По утрам Сергей Киров выходил к этой речке умываться и встречал тут восход солнца. У него в русых волосах сверкали капли воды, и он пел песни и смеялся. Однажды он сказал мне: «Если народ захочет, он может сделать то, что бывает только в сказках, и никто не убьет душу народа и его правду». Так он сказал тогда.

Я прощаюсь с Бимбулатом Дауровым и еду в часть, которая освободила Гизель и ведет наступление на реку Фиагдон, где окопались вражеские гренадеры и горные стрелки.

Сердце мое стучит от радости, и я думаю:

«Наступление началось. Если народ захочет, он может сделать все…»

Клейст не хотел признать себя побежденным. Оказавшись битым в Гизельском сражении, он еще сделал попытку наступать восточнее Моздока. На этот раз прорыв намечался севернее железной дороги Моздок – Гудермес, в районе степных селений Капустин – Ново-Леднев – Шерпутовский.

Участок севернее железной дороги занимали две наши части, почти целиком состоявшие из бойцов-азербайджанцев. Тут были собраны лучшие коммунисты и комсомольцы Азербайджана, идейно объединившие тысячи бойцов: бакинских нефтяников, ленкоранских пастухов, виноделов из Шемахи, Шамхора, Геокчая, Гянджи, нухинских табаководов, людей, которые взяли оружие и с первых дней войны пошли оборонять Советскую Родину.

В середине ноября весь фронт облетела весть о подвиге, совершенном младшим лейтенантом Идрисом Гасаном оглы Сулеймановым. Этот невысокий узкоплечий юноша командовал взводом, в котором служили бойцы разных национальностей – русские, азербайджанцы, грузины, армяне, лезгины. Казалось бы, очень трудно было объединить еще малоопытных в военном деле, часто не понимавших язык друг друга солдат этого взвода. Но младший лейтенант Идрис Сулейманов сумел сплотить свой взвод в одну дружную семью и смело повел его на поединок с опасным, вооруженным до зубов противником.

В один из ноябрьских дней Сулейманов получил приказ командования – выбить фашистов из их опорного узла в степном хуторе. Подобравшись к врагу, бойцы Сулейманова кинулись на штурм за своим командиром. Гитлеровские гренадеры встретили смельчаков ураганным огнем. Осколком мины Идрис Сулейманов был ранен в глаз. По его лицу потекли струйки крови. Но он, зажав глаз левой рукой и придерживая автомат правой, побежал вперед, увлекая бойцов. Заметив вражеский пулемет, Идрис Сулейманов, превозмогая боль, кинулся к нему и перестрелял из автомата фашистов-пулеметчиков. Несмотря на тяжелое ранение, он два с лишним часа вел бой, и, только после того как враги были сбиты с их рубежа, отважный юноша упал на покрытую снегом землю, потеряв сознание.

Правительство достойно оценило подвиг Сулейманова, присвоив ему звание Героя Советского Союза.

Блистательный подвиг совершил двадцатилетний матрос-азербайджанец Кафур Мамедов, заслонивший своим телом командира роты Синицкого, окруженного врагами на командном пункте.

Я слышал много рассказов об этом комсомольце, которому посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, и мне не терпелось побывать на участке, где сражались его соотечественники.

Случай привел меня на участок этого соединения в последние дни ноября, когда оно вело упорные бои за селение Ново-Леднев.

Все эти дни над моздокской степью висели молочно-белые туманы. Почерневшая от дождя неубранная кукуруза уныло никла к земле. Размешивая снег с грязью, по дорогам ползли грузовые машины, везшие к фронту снаряды. На разбитых полустанках стояли заржавевшие от сырости цистерны, из которых шоферы перекачивали в бочки бензин. Ветер нес по степи бурые комья перекати-поля, и они метались по песчаным барханам, точно подбитые птицы.

Нагруженный минами трехтонный грузовик подвез меня до развилки дорог у хутора Бахматкова. Туман стал слегка редеть. У крайней хаты я увидел фашистский танк. Вокруг танка стояла кучка бойцов-азербайджанцев. Раскрыв люк, они осматривали внутреннюю часть машины и перебрасывались восклицаниями, в которых звучала несдерживаемая ненависть. Совсем близко от хутора, где-то за песчаными бурунами, гремели пушки и явственно доносились частые пулеметные очереди.

– Где ваши начальники? – спросил я у бойцов.

Один из бойцов, приземистый крепыш в серой ушанке, ответил, неопределенно махнув рукой:

– Начальники ушли вперед.

– А на хуторе кто размещается?

– Тут наш санбат, – разъяснил боец. – Мы санитары. Вот привели раненых. Сейчас пойдем назад.

– Подождите меня, – сказал я, – пойдем вместе. Я только напьюсь воды и поговорю с вашим врачом.

Санитар проводил меня в хату. Она стояла в стороне от хутора и, видимо, чудом уцелела при бомбежке – вокруг нее зияли огромные воронки.

Как только я распахнул дверь, на меня пахнуло жарой и тяжелым запахом пота и крови. Прямо посреди хаты в железной времянке пылали дрова. Вдоль стен сидели и лежали человек тридцать раненых. Стекла в подслеповатом окне дребезжали от сильных разрывов. Раненые были забрызганы грязью и кровью.

У окна стоял молодой черноволосый врач с подбритыми усиками, в белом халате и в перчатках. Он запихивал тампон куда-то под мышку кряхтящему человеку, которого била лихорадочная дрожь. Румяная санитарка подавала врачу ланцеты, щипцы, склянки и боязливо посматривала в окно.

Я поздоровался с ранеными и с врачом, назвал себя и попросил воды. Вторая санитарка подала мне котелок с водой.

– Трудный бой, – отрывисто сказал врач, не глядя на меня. – У него, черта, много артиллерии и много танков. Все время осколочные ранения. Подвигаемся медленно, а раненых с каждым часом все больше.

– Давно начали бой? – спросил я.

– С утра. Сначала было пошли хорошо, а потом остановились у высотки. Там, говорят, у самого селения, есть какая-то проклятая высотка. Он и поливает оттуда из пушек и минометов, не дает продвигаться.

– Высотку уже обошли, – хмуро ввернул сидевший в углу боец с распоротой штаниной, из-под которой виднелась залитая йодом