Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

совсем рассвело. Над горами светился розовый туман. Быстрые воды Уруха пенились на камнях. От реки тянуло холодом. Пожар в селении погас, только черный дым стелился в долине. По дороге одна за другой побежали вражеские машины, направляясь на юго-восток.

Красненков и Жеребко просидели в кустах целый день. Их томил голод, они вытряхнули из карманов остатки сухарей, разделили их и съели, но после этого есть захотелось еще сильнее.

Перед вечером у реки показались четыре вражеских мотоциклиста. Фашисты ехали прямо к зарослям.

– Будут осматривать кусты, – прошептал Жеребко. – Давай обстреляем их.

Гвардейцы подпустили фашистов ближе и открыли стрельбу. Один из мотоциклистов свалился, трое бросились бежать. Когда они скрылись, Жеребко закричал:

– Петя, садись и давай полный газ!

Закрытая ветками машина поползла вперед, пересекла разбитую снарядами дорогу и пошла по широкой тропе вдоль реки…

За ночь Красненков шесть раз ремонтировал подбитую машину, а Жеребко два раза отстреливался от вражеских солдат, которые бродили у реки. Когда взошло солнце, гвардейцы увидели первых бойцов нашего боевого охранения.

В полдень они подъезжали к селению, где стоял их гвардейский полк. Товарищи окружили машину, бежали за ней по улице, гладили ее побитые борта, качали головой, глядя на диски. Сам командир полка, заслуженный старый артиллерист, вышел навстречу, и, когда с машины сошли бледные, покрытые грязью гвардейцы, он прижал их к своей груди.

Через две недели Военный совет Закавказского фронта наградил Дмитрия Жеребко и Петра Красненкова орденом Ленина.

Тридцать первого октября фашисты, сосредоточив ударную танковую группу на реке Урух (селения Средний и Новый Урух), прорвали оборону на одном из наших участков, смяли танками очаги сопротивления и к вечеру захватили крупные селения Ардон, Дигора, Дур-Дур.

Первого ноября гитлеровцы захватили Алагир и переправились через реку Ардон. Теперь они уже были на ближних подступах к Владикавказу, оставив далеко влево Эльхотовские ворота.

Весь день 1 ноября многочисленные группы вражеских пикирующих бомбардировщиков наносили массированные удары по Владикавказу. Над городом завязались воздушные бои. Под прикрытием истребителей «юнкерсы» сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, чтобы парализовать сопротивление в зоне города.

Одна из бомб попала в городскую столовую, где в это время находились рабочие и служащие, много женщин и детей. Неподалеку загорелось несколько домов. Улицы города окутались черным дымом. На каждом перекрестке лежали убитые дети. Плачущие матери уносили их окровавленные тела.

В ночь с 1 на 2 ноября положение на подступах к Владикавказу стало для Красной Армии чрезвычайно опасным. Гитлеровцам оставалось сделать последний бросок, чтобы захватить этот важнейший в тактическом отношении пункт.

Генерал Клейст отдал приказ штурмовать город.

На штурм Владикавказа Клейст бросил две танковые дивизии, 2-ю горно-пехотную дивизию, особый полк «Бранденбург», 45-й велосипедный батальон, 2-й саперный батальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, сводный отряд егерей из дивизии «Эдельвейс», 336-й отдельный пехотный батальон и другие части.

Острием гитлеровского танкового тарана должна была стать 13-я танковая дивизия. Второго ноября эта дивизия захватила большое селение Гизель, превратив его в последний исходный рубеж для атаки. Отсюда, из этого старого осетинского селения, Владикавказ был виден как на ладони – его обрамленная снежными горами панорама белела невдалеке, привлекая взгляды фашистских танкистов, гренадеров, егерей.

В десятом часу утра временно исполняющий обязанности командира 13-й дивизии полковник доктор Кюн обратился к своим солдатам с приказом, в котором говорилось:

«Дивизия совершила мощный бросок до ворот Владикавказа. Взята исходная позиция для наступления на этот город… Штурм Владикавказа будет связан с именем 13-й танковой дивизии, и здесь наша прославленная дивизия будет в первых рядах…»

Доктор Кюн ни на одно мгновение не сомневался в успешном исходе операции. В этот же вечер, обогреваясь после утомительной поездки под дождем в жарко натопленном доме, он написал своему старому другу подполковнику Альтшафену в Кенигсберг, Луизеналлее, 12:

«У меня сейчас большая радость: мне придан кадровый артиллерийский полк. Вы ведь знаете, что уже девять месяцев я командую танковым полком, с которым воюю сейчас на Кавказе. Наш командир дивизии генерал Герр тяжело ранен. Командир танковой гренадерской бригады выбыл по болезни. Таким образом, мне надо радоваться прибытию артиллерийского полка, потому что до приезда нового генерала я временно командую 13-й танковой дивизией и сейчас веду эту гордую дивизию в наступление на Владикавказ».

Это письмо должен был отвезти в Кенигсберг уезжающий по делам службы дивизионный врач, поэтому доктор Кюн мог сообщить своему другу такие подробности, не опасаясь придирок военной цензуры. Он был убежден, что его «гордая» дивизия выполнит под Владикавказом свою миссию…

Угрюмый дот еще не обжит. В нем пахнет влажной землей, цементом и дубовыми стружками. Сверху – тяжесть бетонного потолка, а серые стены обступают со всех сторон так тесно, что негде развернуться. Стандарт дота номер такой-то – три квадратных метра.

На трех квадратных метрах – четыре бойца, четыре автомата, шестнадцать дисков с патронами, сорок гранат, четыре фляги с водой, четыре солдатских мешка. В мешках хлеб, консервы, водка, бинты.

Когда четверо солдат втиснулись в дот, в узких прорезях строго синело холодное осеннее небо и хорошо были видны все три сектора обстрела: в левой амбразуре – острая гряда покрытых снегом гор, в правой – широкая Терская долина с изжелта-бурым разнотравьем и с ровной линией железной дороги, впереди – каменная лента разбитого шоссе, сзади – туманные очертания Владикавказа.

Бойцы вошли в дот по узкому ходу сообщений, сложили вдоль стен вещевые мешки и стали осматриваться. Коренастый сержант с тяжелой челюстью вынул из кармана блокнот и, подставив колено, написал на листке карандашом:

«Гарнизон дота: сержант Алтунин, рядовые Георгий Михеев, Павел Куприянов, Иван Величко. Второе ноября 1942 года».

Написав это, сержант положил листок на пол, накрыл камнем и сказал:

– Ну вот, на случай, если помрем…

Первую ночь они провели без сна: трое сидели, прижавшись друг к другу, сержант дежурил.

Он переходил от амбразуры к амбразуре и ронял:

– Ветер!

Потом снова ходил и глухо говорил в темноту:

– Снежок пролетает…

Утром они впервые в жизни увидели фашистов. Высокие, сутулые, в длиннополых шинелях, фашистские солдаты пробирались через кустарник вдоль шоссе.

Алтунин и Величко стали у средней амбразуры.

– Подпустим ближе, – сквозь зубы сказал Алтунин, – до белого столбика…

Белый столбик недалеко, шагах в сорока. И как только три передних фашиста подошли к нему, Алтунин и Величко стали стрелять. Двумя струйками брызнули на пол пустые гильзы. Запахло дымом. Гитлеровцы с криком побежали назад, а те, у белого столбика, уже не встали…

– Куприянов, приготовь диск! – крикнул Алтунин.

Фашисты застрочили из пулеметов. Их не было видно, только по стенкам