Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Я будто во сне проследила, как Люциус забирается в седло своей белой лошади. А затем он приподнял на прощание шляпу с роскошными перьями и унесся следом за старшим товарищем.

Я смотрела им вслед до тех пор, пока хватало глаз. И лишь тогда выдохнула, сообразив, что не дышала все это время. Затем прижалась к каменной стене и схватилась за сердце – оно так и норовило выпрыгнуть из груди.

– Мэгги, немедленно иди в дом. – Бабушка стояла на пороге, обеспокоенно нахмурив брови. – От таких мужчин, как эти, – одни беды, не забивай себе ими голову.

Но я чувствовала себя так, словно парю над землей, – и так и упорхнула в дом, будто вовсе не касаясь дорожки, и захлопнула за собой дверь.

– Какие же беды случаются от таких джентльменов?

– Как мало ты знаешь о жизни, девочка, – пробормотала бабушка, убирая со стола.

– Ох, но ведь ты же видела его, бабушка? Его зовут Люциус… Люциус… – выдохнула я, опускаясь в то кресло, где он сидел, и глубоко вдохнула через нос, по-прежнему чувствуя запах лавра и петигрейна.

– Да уж, видела, – фыркнула бабушка, – а еще я видела, как он на тебя смотрел: как на печеный окорок, в который хочет вонзить зубы.

– В самом деле? – радостно переспросила я.

– Одурела ты, что ли, девочка? – Бабушка еще сильнее нахмурилась.

– Он самый прекрасный мужчина из всех, кого я видела.

– Гнилые они насквозь, такие люди, – буркнула она, закупоривая пузырьки и убирая их на положенные полки.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что любой мужчина, являющийся ко мне за порошком шпанской мушки, – дурной.

– Но ведь порошок-то нужен был только старшему – это же он забрал оба мешочка. А молодому такие вещи вовсе ни к чему.

– О, в самом деле? И откуда же ты это знаешь?

Я открыла рот, но, помедлив, ничего не сказала. Потому что ответить было нечего.

– Ты и впрямь еще ребенок, – сухо проговорила бабушка, качнув головой.

– Никакой я не ребенок. Я уже женщина. У меня этой зимой начались месячные, и ты сама сказала, что теперь я считаюсь женщиной.

– Телом – женщина, а разумом – дитя.

– Вот увидишь, бабушка, – я не дурочка. Однажды я полюблю какого-нибудь джентльмена, стану богатой леди и буду жить в богатом доме с кучей детишек, – я широко развела руки, и она от души расхохоталась – так сильно, что аж закашлялась. Мне очень не нравился этот хриплый и мокрый кашель. В последнее время он терзал бабушку все чаще.

– Это лишний раз доказывает, что ты ничего не знаешь о жизни, девочка. А теперь ступай-ка обратно в сад и займись делом, пока солнце не зашло, – она забрала со стола пестик и ступку и ушла в кухню.

Я направилась следом, завязывая фартук и натягивая соломенный капор. И, пока бабушка возилась возле корыта, подошла и сказала:

– Бабуля, я не стану такой, как моя мать. Обещаю.

Она подняла на меня глаза – и я увидела, как ее губы дрожат, а из глаз катятся слезы.

– Да, я знаю, что ты не станешь такой же. Но я понятия не имею, сколько еще смогу хранить твою невинность.

Я не совсем поняла, о чем она говорит, но шагнула вперед и крепко обняла, обхватив пухлые бока.

– Ну-ну, бабушка, не будь такой грустной!

– Ой, хватит уже! – она отстранила меня. – Иди, займись грядками.

Я направилась в сад и продолжила работу, полностью погрузившись в мечты о Люциусе, восседавшем на белом коне, о том, как он касался губами моих костяшек, о прикосновении его языка – от этих мыслей меня бросило в дрожь, а между бедер стало мокро. Все эти чувства были мне в новинку и оттого повергали в восторг. Я так увлеклась фантазиями, что случайно повыдергала шнитт-лук, приняв его за сорную траву, проросшую на грядке.

– Тьфу ты… – выругалась я себе под нос и принялась торопливо запихивать корешки обратно в землю.

Закончив, я встала и потянулась, выгибая спину. Взглянула на запад и заметила, что до заката всего ничего. Так что я поспешила к колодцу и, вытащив ведро, отмыла руки, лицо, шею, за ушами. Зайдя в дом, я снова взглянула на себя в зеркало и осталась крайне довольна увиденным.

– Вот, значит, как выглядит любовь, – прошептала я и легко отбросила фартук. Затем прижалась ухом к дверям – бабушка, судя по всему, разговаривала с миссис Хэтуэй, нашей соседкой. Я знала наверняка, что болтать они будут часа два, так что никто не заметит моего отсутствия. Направляясь к двери, я прихватила горсть свежих листьев мяты. Выскользнув с обратной стороны дома на дорогу, ведущую к городку, пригнулась и осторожно юркнула вдоль стены, но, свернув за угол, выпрямилась уже в полный рост и гордо зашагала вперед. Я шла, слушая пение вечерних птиц, жуя листья мяты, чтобы мое дыхание при встрече с Люциусом было сладким и свежим.

К тому моменту, когда я добралась до «Лиса и короны», солнце село; городок кишел фермерами, доставившими молоко и сыр к ужину, и извозчиками, возившими всякий люд в Лондон и обратно. Я бесстрашно вошла в трактир и, не опуская головы, подошла к хозяину – лысеющему мужчине, изумленно округлившему глаза при моем появлении.

– Доброго тебе вечера, девочка! Чем могу услужить? – его голос прозвучал так ласково, что в глубине души мне стало не по себе.

Но я отогнала это чувство, списав его на волнение.

– Я здесь, чтобы встретиться с джентльменом по имени Люциус.

Трактирщик оглядел меня снова – с интересом и даже с каким-то пониманием.

– О, вот как? Он и его дядя как раз здесь, возле очага. Лорд Люциус! – позвал он через весь зал, затянутый табачным дымом и битком набитый людьми. – Вас тут молодая девица спрашивает! – трактирщик засмеялся, а взгляды всех присутствующих обратились ко мне.

Я съежилась, чувствуя себя так, будто стою перед этими людьми в одной нательной рубашке. Не больно-то приятное ощущение – в какой-то момент я изготовилась развернуться и убежать домой. Правду бабушка сказала – здесь меня ждут одни неприятности…

Люциус встал с места и подошел ко мне, улыбаясь все той же лукавой улыбкой.

– О, поглядите, моя младшая сестренка решила меня навестить!

Вся таверна зашлась хохотом, причем смеялись очевидно надо мной, но, когда Люциус обнял меня, а затем взял под руку, все остальное перестало иметь значение. Я оказалась в его власти целиком и полностью.

– Идем, сестрица, поднимемся наверх, ко мне в комнату. А то мы и без