Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Я жадно присосалась к горлышку – и рот мигом обожгло теплом славного скотча, какого я не пробовала с тех пор, как покинула Лондон. Я закашлялась, не ожидая такого поворота, а потом быстро сунула флягу владельцу.

– С вашей стороны очень любезно поделиться таким напитком, – заметила я, вытирая рот скованными руками.

Констебль так и прыснул – мои слова его немало позабавили.

– Не стоит благодарности! Это, поди, последний разок, когда вам удалось хлебнуть хорошей выпивки в этой жизни! – И он снова засмеялся, довольный собственной шуткой.

– Да, пожалуй, вы правы, – уныло заметила я, и грусть в моем голосе слегка остудила его веселье.

* * *

– Общий суд только что получил сообщение, что фамилия Джонс на самом деле не принадлежит ни миссис Маргарет, ни ее супругу.

Вот здесь я охнула. Кто мог про это прознать и каким образом? Лондон – огромный город, там, в отличие от Бостона, десятки тысяч жителей. Но кто-то, похоже, совсем недавно об этом пронюхал – очевидно, именно об этом и говорилось в том письме, что передали губернатору перед тем, как был объявлен перерыв.

Я украдкой оглянулась на Томаса – его обычно бесстрастное лицо побледнело и исказилось от изумления. Как? Как этот секрет – единственный, что мы с ним хранили вдвоем, – добрался сюда аж из Лондона?

– Маргарет Джонс, ваше настоящее имя – Маргарет О’Бирн?

Что ж, все тайное рано или поздно становится явным. Когда мы уезжали из Лондона, Томас настоял, чтобы мы назвались Джонсами, – он очень боялся, что отголоски скверной истории с леди Уэмбли потащатся за нами в Новый Свет. Он полагал, что Джонс – фамилия столь распространенная и безликая, что ни у кого не вызовет вопросов. Она и не вызывала – до сегодняшнего дня.

– У ее мужа, Томаса, всегда был ирландский говорок, ни капли валлийского акцента! – заявил магистрат Дадли с такой радостью, будто только что совершил великое научное открытие. – Так все-таки, ваше настоящее имя – Маргарет О’Бирн?

– Мое настоящее имя – Маргарет Дринквотер, я из города Рединга, к западу от Лондона.

В зале поднялся шум. Констебль застучал посохом, требуя тишины.

– То есть вы хотите сказать, что ваша с мужем настоящая фамилия – Дринквотер, а вовсе не Джонс?

– Нет, я хочу сказать, что меня зовут Маргарет Дринквотер. Так звучало мое настоящее имя до той поры, пока я не вышла замуж.

Магистрат Дадли скроил такое лицо, будто кто-то оскорбил его лично.

– То есть вы заявляете, что ваше настоящее имя – это ваше имя до замужества? Это богохульство! Нет имени более истинного, чем имя вашего супруга, взятое вами в тот день, когда вы вступили в брак. И ваше девичье имя с тех пор перестало существовать.

Я недоуменно подняла брови:

– Вы, значит, хотите сказать, что я была пустым местом до той поры, пока не стала принадлежать своему мужу? Ошибаетесь. Я была живым человеком и принадлежала самой себе. И на замужество меня подвигла любовь.

– Миссис Джонс, – вмешался Уинтроп, подаваясь вперед, – на ваш брак с Томасом была воля Божья, а не ваша собственная.

– Не буду спорить, губернатор, Господь и впрямь благословил меня в тот день, когда привел в мою жизнь Томаса Джонса, – ответила я, кивнув милому супругу, – но связать себя узами брака с этим человеком меня подвигли собственные сердце и разум.

В зале снова поднялся возмущенный гомон. Престарелый Эндекотт и вовсе выглядел так, будто я ударила его под дых.

– Подобные слова пристали скорее таким, как покойная Хатчинсон, та, что была изгнана из этой колонии и пала от ножа дикарей!

– Да, мне доводилось слышать об Энн Хатчинсон. Она, как и я, была повитухой, и изгнали ее за то, что она слишком прямо излагала свое мнение, да еще имела наглость стать женщиной, стремящейся просвещать других женщин. Воистину, еретичка! – Я сплюнула на пол.

– Замолчи! Замолчи, женщина! – заорал Эндекотт.

В ответ я громко рассмеялась – меня почему-то охватило какое-то дурное веселье.

– Ну кому же еще, как не вам, затыкать мне рот, магистрат Эндекотт! Это же вы ответственны за ее изгнание! Уж я-то знаю! Пусть все эти события произошли до того, как я ступила на этот берег, но я прекрасно наслышана о ваших делишках!

– Мэгги… – долетел до моих ушей голос Томаса. Я расслышала бы его в любой шумной толпе. Этот голос – глубокий, хриплый, уверенный, с ирландским акцентом, размягчавшим мое имя, как медовый воск, – был для меня самым сладостным звуком. Этот голос заглушил все прочие звуки, и я оглянулась на мужа. Он перехватил мой взгляд и едва заметно покачал головой, и я была готова покляться, что ощутила, как Томас сжимает мое колено – как делал всегда, когда я начинала говорить лишнее и уже стоило придержать язык. И я бы, пожалуй, рассердилась, как случалось частенько, когда он позволял себе такое, потому что чувствовала себя в такие моменты ребенком, которого урезонивает взрослый, – но в этот момент, взглянув мужу в глаза, я увидела такую печаль и отчаяние…

Я не заслужила такого славного мужа, как Томас, я никогда его не заслуживала. А он не заслуживал такое наказание, как я, доставшееся ему в жены.

– Миссис Джонс, – голос Уинтропа заставил меня отвлечься от мужа и повернуться к суду, – мы получили сообщение из Лондона, что вы снабжали лекарствами леди Уэмбли из Кента. Это правда?

Мое прошлое все-таки настигло меня здесь, в этом далеком и крохотном уголке мира. А я так устала убегать – в конце концов, почему убегать должна я, когда это леди Уэмбли сама, собственной рукой, перерезала мужу глотку? Я не отрицала тех грехов, что имелись у меня за плечами, но этот грех – равно как и грех чернокнижия, который собравшиеся здесь люди пытались мне пришить, – не был моим. И я намеревалась бороться с ними до последнего вздоха.

– Да, губернатор, леди Уэмбли покровительствовала моей аптекарской лавке. Точно так же, как и немало других джентри, позвольте заметить.

– Леди Уэмбли умерла.

От этих слов я вздрогнула.

– Об этом я не знала, губернатор, так как последние два года провела здесь, в Массачусетсе.

В зале повисла тишина – все жадно вслушивались в наш разговор.

– Да будет вам известно, что несчастная леди Уэмбли Кентская оскорбила Господа нашего и Спасителя, покончив с собой в августе тысяча шестьсот сорок шестого года. – Уинтроп погладил бородку, словно обдумывая собственные слова. – На тот момент она находилась под домашним арестом по обвинению в убийстве собственного мужа, лорда Уэмбли Кентского. Вам известно о его