Бостонская ведьма - Андреа Каталано

того много времени упустили, – громко сказал он, вызвав новый взрыв смеха. Этот смех не умолкал до тех самых пор, пока мы не поднялись по лестнице и не добрались до комнаты в самом конце коридора. Люциус торопливо завел меня внутрь и закрыл дверь. Внутри резко пахло его духами, и это вскружило мне голову. Трактир был убогим и обветшалым, и эти комнаты ничуть не годились для таких джентльменов, как Люциус, но само его присутствие, как солнце, окрашивало все вокруг в золото.

– Я невероятно рад, что ты пришла, Мэгги, – сказал он и взял меня за руки, по очереди запечатлел поцелуй на каждой ладони, а затем прижал их обе к своей груди. Я почувствовала, как стучит его сердце – удар в удар с моим. – Ты чувствуешь то же, что и я?

– Да… – выдохнула я.

– Сегодня Белтайн. Значит, этому суждено было случиться. Эта ночь предначертана нам судьбой.

Ведомая жаждой и желанием, я провела руками по его груди, обхватила за шею и, приподнявшись на цыпочки, нахально прижалась губами к его губам, хотя понятия не имела, как правильно целоваться. И из груди у меня вырвался всхлип, больше похожий на мольбу.

Люциус резко отстранил меня и выдохнул, глядя мне в лицо так, будто я была лисицей, которую он весь день выслеживал.

– Славная, милая девочка… Иди сюда, – позвал он и расшнуровал мне корсаж так быстро и ловко, что я даже опомниться не успела. Внутри снова заворочался ледяной ком беспокойства. А Люциус увлек меня на кровать и навис сверху – и его рука скользнула под распущенные завязки корсажа, под сорочку, и сжала грудь.

Я выгнулась ему навстречу и застонала от удовольствия.

И то странное беспокойство, что шевелилось внутри, сгорело в том пламени, что охватило меня целиком. Никогда еще я не испытывала ничего подобного – и желала испытать еще, еще больше…

– Вот так, моя милая… Я знал, что ты предназначена мне.

Он наклонился и коснулся моих губ – поцелуй вышел с привкусом портвейна. Язык Люциуса умело играл с моим, а рука, выпустив мою грудь, скользнула под юбки, и пальцы ловко юркнули между моих бедер, туда, где разливалась влага от того желания, что я никогда не испытывала прежде. Его прикосновения были нежными, но в то же время властными. Он умело двигал пальцами, и я тяжело дышала, и стонала прямо ему в губы, и выгибалась, и дергалась, и чувствовала себя тающей свечой, раскаленным воском, растекающимся бурлящей лужицей.

Мне хотелось еще, еще, я буквально сходила с ума.

Люциус оторвался от моих губ и победно взглянул в глаза, продолжая орудовать пальцами.

– Господи, мне нужно еще! – Я понятия не имела, чего «еще», но чувствовала себя какой-то незавершенной. Словно совсем рядом таилось что-то такое, чего мне не хватало, но понять это я могла, лишь найдя его.

– Милое бесстыдное создание! Я завладел тобой!

Эти зловещие слова пролетели мимо моих ушей, потому что в этот момент он легко развернул руку и щелкнул пальцами, – и я закатила глаза и громко застонала от наслаждения, проходящего волнами по всему телу, одна за другой, одна за другой… Это было похоже на какое-то божественное озарение, хотя и не имело ничего общего с божественным. А когда я подняла глаза на Люциуса, то увидела, как расширились его зрачки и как тяжело он дышит.

– Боги, какая же ты горячая!

Я не желала, чтобы он говорил, так что с жадностью прильнула к его губам, пока эта обжигающая волна удовольствия не схлынула. Я не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме него.

Он завладел мной полностью.

Люциус встал с кровати и развязал шнуровку бриджей. В темноте его силуэт, нависавший надо мной, выглядел каким-то призраком, и, наверное, я бы испугалась, если бы не была полностью погружена в то божественное откровение, которое он ниспослал мне. В тот момент я не могла ни о чем думать, и он, похоже, понял это. В ту же минуту взгромоздился на меня, опираясь руками на кровать с двух сторон от моей головы, и я почувствовала, как нечто неописуемое прижалось ко мне между бедер.

– Ты совсем ко мне готова, милое, страстное создание, – проговорил Люциус, задыхаясь. А затем ухватил меня за запястья, крепко прижимая к кровати, и толкнулся между бедер – и затухающая волна наслаждения сменилась волной жгучей боли.

– Нет! Пожалуйста! Мне больно! – закричала я. Следом накатил страх, потому что я сообразила, что происходит, и что теперь никак не повернуть все вспять, и что я сама навлекла эту беду на собственную голову. – Пожалуйста, Люциус, остановись, мне больно!

Я начала плакать, я силилась вырваться, но все было тщетно. Мое сопротивление, кажется, только раззадорило его.

– Моя белтайнская дева, моя невинная жертва, – прошептал он мне в ухо.

Я закрыла глаза, глубоко дыша, стараясь отвлечься от боли и просто дождаться, когда он закончит, когда получит свое.

– Дьявол меня забери! – охнул он, затем распахнул рот в беззвучном крике, и этот рот оказался ярко-красным, как будто полным крови от сердца свежеубитого оленя. Люциус громко застонал, и я поняла, что сейчас он испытывает то же наслаждение, что и я мгновение назад, до того, как он начал меня насиловать.

А затем он обмяк, навалился на меня всем немаленьким весом, жарко дыша прямо в ухо.

Дверь открылась, затем закрылась, и послышался веселый смешок:

– Что, уже закончил? Ай-яй-яй, стыдно, Люциус, тебе следовало продержаться подольше!

Я замерла, беспокойно прислушиваясь.

– Она очень сладкая, просто невыносимо сладкая, – ответил Люциус, вставая с меня.

А его старший товарищ недовольно закряхтел.

– Ладно, отойди, теперь моя очередь.

Я подскочила, одергивая юбки, и оглянулась на Люциуса:

– Нет, пожалуйста, отпустите меня домой! Я думала, ты меня любишь!

– Да, в какой-то момент я и впрямь любил. – Люциус спокойно затянул шнурки бриджей, затем подцепил меня под подбородок и заставил поднять голову, чтобы поцеловать в губы. Его поцелуй не вызвал ничего, кроме тошноты.

Какая же я невероятная дура!

– Прощай, Мэгги, – сказал он и направился к двери. Когда та захлопнулась, из коридора еще некоторое время доносился его веселый свист.

А я всхлипнула от переполнявшего меня страха.

– Так, нет, никаких слез, ну-ка, живо успокойся! – велел пожилой, распуская завязки штанов. – Если тебе так невтерпеж плакать, встань на четвереньки, чтобы я хотя бы не видел твоего лица.

…Вернуться домой я смогла только на рассвете. На полпути, прямо на дороге, меня встретила бабушка. Мне не потребовалось ей ничего рассказывать. Она все поняла. И ничего не сказала, лишь крепко обняла и