Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Как они вообще посмели вмешивать в это мою Молли!

– Видите? Она сама это признала! – заявила миссис Пирс, тыкая в мою сторону пальцем.

В зале снова поднялся шум. Миссис Пирс отпустили со свидетельской кафедры, и она, проходя мимо меня, плюнула на пол.

Я снова поискала глазами Томаса – тот сидел в зале, глядя прямо на меня, и, встретившись со мной взглядом, утешающе кивнул. Мой Томас, мой родной…

– Суд вызывает в качестве свидетеля достопочтенную миссис Холл!

У меня екнуло сердце, а следом накатила паника. Я коротко оглянулась на Томаса – тот встретил мой взгляд, затем опустил глаза на шляпу, которую мял в руках. Я заметила, как он стиснул зубы – он всегда их стискивал, когда сильно тревожился. Да я и сама понимала, что сейчас чаша весов в самом деле склонится не в мою пользу.

– Миссис Холл, будьте добры, расскажите о вашем общении с обвиняемой.

Та кивнула. Лицо у миссис Холл было осунувшимся, а из-под капора выбилась прядка седеющих волос.

– Не далее как этой зимой я потеряла ребенка во время родов. А миссис Джонс была той самой повитухой, что помогала мне в тот день.

– Это, безусловно, горькая утрата, миссис Холл, но ведь Бог дал, Бог и взял, разве не так? Какое отношение к вашей трагедии имеет миссис Джонс?

– Потому что она – орудие Сатаны! – заорала миссис Холл, вся дрожа. Я аж вздрогнула от этого неожиданного крика, да и многие судьи тоже.

– Поясните, пожалуйста, почему вы так считаете?

– Я знаю, что это она убила моего ребенка! Миссис Джонс помогала родиться всем четырем моим детям, и ни один из них не дожил и до года! Четверо детей, магистраты! Четверо! Как они могли умереть все до одного?

Никто из судей не нашелся, что ответить. А я деликатно прокашлялась.

– Если позволите, магистраты, я могу рассказать, что произошло в день родов миссис Холл, – мой голос звучал тихо, потому что я и сама была раздавлена потерей ребенка этой женщины – единственной потерей, случившейся у меня за все годы родовспоможения.

– Рассказывайте, – махнул рукой Уинтроп.

– Схватки у миссис Холл шли очень долго. Младенец находился в ее утробе не в том положении. Как вам известно, если ребенка не перевернуть в утробе, то он в большинстве случаев погибает, чаще всего вместе с матерью.

– Это так, – подтвердил Беллингем.

– Спустя множество трудных часов мне удалось перевернуть ребенка, действуя и снаружи, и изнутри, массируя миссис Холл живот и утробу.

Миссис Холл взвыла и закрыла руками лицо, будто я опозорила ее на публике.

– Миссис Холл, здесь совершенно нечего стыдиться, – утешающе проговорила я, искренне ее жалея.

– Не смей разговаривать со мной, ведьма! – рявкнула та. Этот резкий выпад показался мне ударом в лицо.

– Продолжайте, миссис Джонс, – велел Беллингем. Ему не терпелось услышать, как ребенок покинул этот мир.

– После того как мне удалось перевернуть ребенка, я заставила миссис Холл походить, а потом она попросила родильный стул, но эти стулья не слишком хороши, так что я вместо этого усадила ее на корточки возле спинки кровати, чтобы положение тела было правильным, понимаете?

Миссис Холл снова закрыла руками лицо и расплакалась. Магистраты неловко заерзали на сиденьях – столь подробный рассказ им был явно не по вкусу.

– Поначалу она не хотела этого делать, но в конце концов согласилась. Подошла к кровати и начала тужиться, и ребенок наконец-то вышел, но я сразу поняла, что уже слишком поздно – Господь забрал его.

– Не смей упоминать Господа! – исступленно завизжала миссис Холл на весь зал. Следом тут же поднялся гомон, но констебль не стал призывать к порядку.

– Продолжайте, миссис Джонс, – подтолкнул меня младший Уинтроп. Первый раз за все время суда открыл рот! Голос у него оказался мягким и подбадривающим.

– Понимаете, магистраты, пуповина обмоталась вокруг шеи младенца и задушила его еще в утробе.

– Все потому, что она пихала ребенка, давя своими руками мне на живот, и совала свои злокозненные пальцы мне в утробу! – воскликнула миссис Холл.

– Это правда? – спросил Эндекотт.

Глупые, глупые мужчины. Даже этот, столь блестяще образованный, не понимал, как работает женское тело.

– Что именно, магистрат?

– Это правда, что вы совали руки в ее утробу?

Я не смогла сдержать снисходительной ухмылки.

– Конечно. Любая женщина, которой довелось рожать, подтвердит, что повитухе часто приходится совать пальцы в утробу, чтобы проверить, как продвигается ребенок, и помочь ему выбраться на свет. Лишь немногим счастливицам удается родить малыша без помощи. Таково проклятие Евы, разве не этому нас всех учили с детства?

Я повернулась к залу – огромное количество женщин закивало и подтвердило мои слова, и я была им за это невероятно благодарна.

– Нет! – закричала миссис Холл. – Это ее злокозненные пальцы опутали пуповиной шею моего ребенка, я уверена! Она еще и бормотала какой-то заговор в процессе, какой-то злой заговор!

– Я в самом деле бормотала – молитву Господу, не более того, – ответила я, не уточняя, что это была молитва Пресвятой Деве. Потому что этого бы точно хватило, чтобы мигом признать меня виновной.

– Тогда почему все четыре моих ребенка умерли? – она ткнула в меня пальцем, скривившись от злости. – Четверо умерших детей! И всех принимала эта женщина!

– Вам есть что сказать в свое оправдание, миссис Джонс? – спросил Беллингем с ноткой надежды.

– Я не могу отвечать за Божью волю – по крайней мере, не более, чем любой из присутствующих.

– Безусловно, – согласился губернатор.

– Я лишь скажу одну-единственную вещь в оправдание по данному обвинению: четвертый ребенок достопочтенной миссис Холл стал единственным, кого я потеряла за все годы родовспоможения, и здесь, в Массачусетсе, и там, еще в Англии. Я помогала роженицам с тех пор, как мне сравнялось восемнадцать, и обучалась этому искусству у повитухи в Лондоне. И помогла успешно появиться на свет сотням младенцев.

В этот момент к сидящим магистратам подошел какой-то чиновник с письмом. Он направился прямо к Уинтропу, передал ему конверт и что-то прошептал на ухо. На лице губернатора проступило беспокойство.

– Суд удаляется на небольшой перерыв, заседание продолжится через полчаса, – объявил Уинтроп.

Магистраты встали и направились к выходу. Зал загомонил – никто не понимал, с чего вдруг возникла нужда в перерыве. Я глубоко вдохнула и попыталась сглотнуть, но в горле так отчаянно пересохло, что у меня ничего не вышло. Я обернулась к стоящему рядом констеблю:

– Простите, констебль, можно мне немного воды?

Тот внимательно посмотрел мне в лицо, огляделся по сторонам и снова повернулся ко мне.

– Пожалуй, можно, – он вытащил из