Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Из дневника Джона Уинтропа

До летнего солнцестояния оставалось всего ничего, дни становились все дольше, и сумерки не спешили сгущаться до самого позднего вечера. Когда в понедельник констебли вывели меня из тюрьмы и потащили в простенький домик на противоположной стороне улицы, я старалась держать голову повыше.

В главной комнате располагались огромный очаг и один простой стол, стоявший в самом центре, а больше здесь не было ничего, кроме голых беленых стен. Окна, забранные свинцовыми решетками, имелись и на фасаде, и на боковых стенах, так что света хватало с избытком.

Констебль – тот самый, что стоял рядом со мной в зале суда, – ухватился за мои кандалы и потянул их к себе. Я поморщилась – от резкого движения натертая кожа снова откликнулась болью, – но продолжала смотреть констеблю в глаза, пока он шарил у себя по карманам. Отыскав наконец маленький ключ, он расстегнул оковы, сжимавшие мои запястья с тех самых пор, как началась вся эта катавасия.

Я подняла руки повыше, оценивая нанесенный кандалами ущерб: запястья опухли и покраснели, местами на коже виднелись ранки. Я смотрела на собственные руки, как на что-то отдельное, будто те принадлежали кому-то другому.

Из задумчивости меня вырвал смешок констебля. Я подняла глаза – он тоже успел как следует рассмотреть мои запястья, и, кажется, увиденное пришлось ему по вкусу, как будто его веселила та боль, что я и сама ощущала как чужую.

– Теперь-то уж ты совсем не красавица, девочка, – заявил он и расхохотался, в очередной раз довольный получившейся шуткой.

Я склонила голову набок, приглашая взглянуть мне в глаза – и он взглянул, и его улыбка превратилась в ухмылку. Я выдержала его взгляд, а он так и продолжал смотреть на меня, словно небеса поставили его хранителем благочестия, а я была грязной шлюхой. Мы оба молчали, выжидая, кто первым моргнет или отведет взгляд.

В эти минуты я представляла, как это констебль ворочается без сна в собственной постели, мечется, мучимый кошмарами, обливается потом так, будто страдает от жестокой лихорадки.

– Ох, да, вам же сегодня за всю ночь не удастся глаз сомкнуть, – задумчиво произнесла я вслух, а про себя изо всех пожелала, чтобы так оно и случилось, попросила небеса, чтобы этот человек больше никогда не знал ночью покоя.

Вся самоуверенность мигом слетела с констебля, брови поднялись, а рот огорченно изогнулся, будто я только что сообщила ему крайне скверные новости.

Ни разу в жизни я еще не желала никому ничего дурного. Бабушка повторяла мне бесчисленное количество раз: никогда, никогда так не делать! «Все сотворенное зло возвращается трижды», – твердила она наставительным тоном, всякий раз показывая мне сначала один узловатый палец, а затем три. И всю жизнь я прожила, придерживаясь этого зарока. Никогда в жизни не создавали ни настоек, ни припарок, что могли бы использоваться в дурных целях. Ну и к чему меня в итоге привела эта честная жизнь? К обвинению в сношениях с дьяволом? От абсурдности сложившейся ситуации все мое благонравие стремительно таяло, как кусок сахара в горячем чае.

Но одну вещь о мужчинах я знала наверняка. Если человек получает удовольствие от страданий другого – мужчины ли, женщины, ребенка, – то он способен на большое зло. И если я заберу его сон, то у него останется куда меньше сил, чтобы терзать окружающий мир своей жестокостью. Так что подрежу-ка я крылья этому злодею.

В этот момент открылась дверь и вошли три женщины. У каждой в руке был фонарь, а у одной – еще и что-то вроде увеличительного стекла.

– Эти женщины пришли, чтобы осмотреть ваше тело на предмет ведьмовских меток, – заявил констебль, явно обрадованный тем, что ему больше не придется находиться со мной наедине.

– Кто вы такие? – спросила я у женщин, но все три отвели глаза.

– Вам не следует этого знать. Таков порядок, – ответил за них констебль и направился к двери.

Снаружи лязгнула щеколда, и женщины принялись за дело. Пристроив на стол лампы и увеличительное стекло, они окружили меня.

– Сейчас мы разденем тебя и осмотрим тело на предмет колдовских меток, – заявила самая старшая из них. Все три старались не смотреть мне в глаза.

– А вы раньше выполняли нечто подобное? Все трое считаетесь доками в таких делах? – спросила я, желая выяснить, почему именно этих женщин подрядили заниматься подобной работой.

– Не нужно изводить нас расспросами, – ответила старшая, наконец-то взглянув мне в лицо. – Подними руки.

Я подчинилась, и они в шесть рук принялись меня раздевать – к моему немалому удивлению, весьма быстро и аккуратно. Я чувствовала себя странно – словно невеста, которую готовят к первой брачной ночи. Когда нижние юбки и сорочка упали к моим ногам, я вышла из круга одежды так спокойно, будто собиралась принять ванну. Я не испытывала перед этими женщинами никакого трепета и не собиралась корчить из себя скромницу. Я гордилась своим телом – всегда, – независимо от того, была ли на мне одежда. И раз уж эта троица явилась сюда, чтобы меня осматривать, я с радостью покажу им все. Так что я встала, выпрямив спину, опустив руки, выставив вперед одну ногу, как породистая лошадь перед оценщиками.

– А теперь забирайся на стол и ложись на спину.

– Ладно, – я медленно подошла к столу, уселась на краешек, а затем уперлась руками, пристраиваясь поудобнее, и разлеглась, позволяя им себя рассмотреть.

Все три нависли надо мной; две подняли повыше лампы, а старшая взяла увеличительное стекло и начала изучать мои руки и ноги. Она работала вдумчиво и неторопливо, разглядывая каждый дюйм моего тела. Аккуратно раздвигая мои пальцы, она рассматривала кожу между них, подносила увеличительное стекло поближе к лицу, из-за чего ее глаз казался огромным и по-рыбьи выпученным. Пока она со мной возилась, две ее товарки стояли неподвижно, как статуи. Одна вперилась куда-то в дальний угол комнаты, а вот вторая, самая молодая из них, украдкой поглядывала то на мою грудь, то на живот.

Меня это не беспокоило – пусть смотрит, сколько хочет. Уверена, что она в жизни не видела голой женщины, кроме себя самой.

Спустя долгое время меня попросили перевернуться на живот. Я подчинилась; моя кожа, взопревшая от полуденной жары, стала липкой, и ворочаться на шершавой деревянной столешнице было довольно неприятно. Я вытянулась, повернув голову набок. Солнце, проникавшее сквозь решетчатое окно, расчерчивало сияющими ромбами стены и пол, и я наблюдала, как эти ромбы медленно сдвигаются по мере того, как оно клонится к закату.

Кажется, я пролежала так целую вечность. В комнате