Нерон - Конн Иггульден

Он повернулся к писцу. Агриппина задержала дыхание.

– Повелеваю вернуть поместье Агенобарба моей племяннице, – распорядился Клавдий. – Как жест доброй воли в этот знаменательный для империи день. Сын, Агриппина! Я боялся, что слишком стар, чтобы зачать от Мессалины еще одного ребенка. Я назову его Тиберий Клавдий Цезарь Германик. Он увидит империю будущего, границы которой я даже вообразить себе не могу. Я уйду, а он будет править еще очень и очень долго. Хотя, возможно, я смогу оставить ему империю более великую, чем она была прежде, кто знает? Возможно, он будет мне б-благодарен за мои д-деяния. – Клавдий снова начал заикаться и нахмурился.

Радость потускнела, речь снова стала сбивчивой – так суставы начинают ныть в скверную погоду.

– Благодарю тебя, император, – сказала Агриппина.

Клавдий наклонился поцеловать племянницу, и она коснулась его щеки. Он кивнул и быстро удалился, а его свита, продолжая писать на дощечках, засеменила следом.

После ухода императора Агриппина так посмотрела на главного писца, что он покраснел, правда не от удовольствия.

– Ну же, беги! – сказала она. – Ты слышал, какой вердикт вынес твой господин. Делай то, что приказал император. Мне нужны документы с печатями на все, что отобрал у меня мой брат Гай. Остальное я сделаю сама.

Писец рысью умчался из комнаты. У Агриппины словно камень с души свалился, она с облегчением улыбнулась. С документами, подтверждающими ее право на наследство, она могла пойти к любому ростовщику, а с деньгами могла нанять стражников, чтобы выселить всех, кто жил в ее старом доме. Если возникнут судебные дела, пусть разбирается императорская канцелярия. Приказ императора превыше всего.

Солнце зашло за горизонт, на город опускалась ночь. Агриппина тряхнула головой, как будто могла призвать солнце обратно и заставить его осветить весь мир. Она слишком долго жила в темноте, слишком долго была беспомощна. Но теперь этому пришел конец. Солнце взошло.

18

Итал, сдерживая лошадь, которая не желала его слушаться, подъехал к поместью на юге от Рима. Он не был наездником, уж точно не таким, как Барбо или даже Агриппина. Он был преторианцем и легко мог проходить по двадцать пять – тридцать миль в день хоть несколько месяцев кряду. Лошади быстрее на коротких расстояниях, но Итал любил свободно идти широким шагом по дороге.

Он свистнул, чтобы открыли ворота, проехал во двор и, сойдя на специальный мостик, передал поводья домашнему рабу. Со временем он понял, что его лошадь очень ценная. Ее увели, чтобы почистить, напоить и накормить овсом. Итал был охвачен ревностью. Он успел отметить, что этот молодой раб был из старой прислуги Агриппины. За годы ее изгнания многие рабы были распроданы. Для некоторых это могло стать непреодолимым препятствием. Точнее, не для некоторых, а для большинства.

Итал покачал головой. Агриппина использовала императорские печати на своих документах о праве собственности как самое настоящее оружие. Она заявляла свои права на все, чем владел Агенобарб, и не принимала ни подмен, ни оправданий. Она заново, словно команду победителей, собирала наследие Агенобарба и при случае всегда грозила нобилитету императорским гневом.

Заходить в дом Италу не хотелось. Да, он по доброй воле, можно даже сказать, охотно сюда переехал, но это был не его дом, не в том смысле, каким был его дом на Квиринале. Здесь он чувствовал себя гостем. Без сомнения, почетным гостем, но здесь он не мог принять решение о сносе какой-нибудь стены или продать какое-нибудь поле. А без свободы действий разве можно почувствовать себя хозяином в полной мере?

Итал посмотрел в сторону конюшен. Сначала он даже обрадовался, когда обнаружил там в полумраке две колесницы для квадриги. Одна была очень старая, все железные части проржавели, деревянные запылились, все надо было смазать и заново покрасить. А вторая захватила его воображение, как только он понял, что это. Потому что это была не колесница, а то, что осталось от колесницы Барбо после повлекшего его смерть столкновения в Большом цирке. Это были обломки досок, гнутый железный каркас и одно целое колесо. Сенатор, купивший у Калигулы поместье, мог бы приказать все это сжечь, но он, по всей видимости, крайне редко сюда наведывался.

Итал принял решение. Уверенным шагом пересек двор и вошел в конюшню. Там оценил результаты своей работы, на которую потратил не один месяц. Да, ему было чем гордиться. Он работал над этим проектом, пока его жена суетилась и жужжала, как надоедливая муха, озабоченная сбором всех богатств семьи Агенобарбов. Некоторые мужчины были бы против всей этой суеты. Итал не раз об этом думал. Другой на его месте мог бы разозлиться или напомнить ей, что, будучи ее мужем, он по закону является хозяином всей этой собственности, а она имеет на нее право только во вторую очередь. Но Итал не стал ей об этом напоминать. Просто внушил себе, что рад тому, что она восстанавливает свою прежнюю жизнь, пусть даже у нее уходит на это столько энергии и времени, что они почти перестали видеться.

Он делил свое время на две части: служба и восстановление квадриги. Последнее стало его навязчивой идеей.

Лошадь, на которой он приехал, отвели в одну из дальних конюшен. Итал слышал, как ее чистили, а она тихо ржала, как будто радовалась возвращению домой и делилась этой радостью с другими.

На своем участке конюшен Итал снял с гвоздя тряпку и тщательно вытер руки. Он, конечно, больше привык орудовать мечом и делал это мастерски, но и со стругом и другими столярными инструментами умел неплохо управляться. Эта работа в тишине без суеты дарила ему умиротворение.

Итал с помощью кремня и кресала поджег клочок пропитанной маслом шерсти, им зажег лампу и развел костерок под горшочком с клеем для копыт. Клей всегда успевал затвердеть за ночь. Приступая к работе, его нужно было снова разогреть и перемешать, чтобы он из коричневого стекла превратился во что-то вроде меда. Клей отлично скреплял дерево с любыми поверхностями.

Повращав головой, Итал вытянул руки вперед и хрустнул пальцами. Он немного устал, но в целом прекрасно себя чувствовал. Работа была почти закончена, но он еще не знал, станет ли когда-нибудь управлять этой колесницей или просто сохранит ее в память о великом человеке.

Итал погладил новые деревянные панели. Восстановить оригинальные было невозможно, но он сделал копии и окрасил их в те же цвета. Даже толщина панелей была такой