Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

Алексия, пока они стояли вместе, воистину была велика. Алексия не стало в том 1378 году, когда Дмитрий Иванович на реке Воже разбил мамаевского мурзу Бегича. Уход Алексия стал великой утратой для всей Русской земли. Сергию предложили стать новым митрополитом всея Руси – он наотрез отказался. На него не обиделись, его поняли: инок он и есть инок. Его дело – молитва ежечасная за свою отчизну, за свой народ.

Счастливое напутствие Сергия великому князю Дмитрию Ивановичу быстро облетело всю Русь. Великий князь Владимирский и Московский разбил Мамая на Дону и вскоре прослыл среди всех русичей «Донским», первым истинным победителем чертей поганых. Пророчество о победе русского оружия над татарским сделало авторитет Радонежского абсолютным. Все знали беспрекословно, что человек он святой, что такие люди рождаются раз в сто, а то и в двести или в триста лет. И уже вся православная Русь молилась за своего заступника перед Господом – отца Сергия и его обитель, которая пополнялась ежемесячно. А поскольку всех разом она уместить не могла, да и не было в том нужды, лучшие ученики Сергия, набравшиеся мудрости, по наставлению учителя своего оставляли отчий дом и уже со своими учениками отправлялись по Русской земле основывать свои монастыри – и встало их уже несколько десятков.

Темные времена беспросветного ордынского гнета понемногу уходили, тут и там через свинцовые тучи пробивались лучи веры и надежды…

2

И вот теперь, разгребая руками ветви зеленеющих дерев, к скиту Сергия выходил еще один князь. Испросить его слова, узнать его волю, почерпнуть мудрости. Потому что не знал, как ему быть. Оправданное негодование, ослепляющее, желание законной справедливости, которой его лишили, бурлили в нем, тиранили сердце, приводили душу в смятение.

Инок, седобородый старец в черной рясе и скуфье, встретил его у скромного жилища – простой лесной лачуги. За которой, чуть выше на холме, уже высились купола нескольких церквей. Там бурлила монашеская жизнь, сотни людей, как пчелы, строили тут из года в год свое русское священное царство – Троице-Сергиеву лавру. Возводили новые храмы, ширили и ставили новые жилища, поднимали крепостную стену: а вдруг татары проклятые набегут? Недавний изгон вероломного Тохтамыша заставил остеречься всех: на Бога надейся, но и сам не плошай. С радостью смотрел Сергий на этот беспокойный улей, говорил он о том, что людям нужен такой дом, который стал бы воистину «златыми вратами» между жизнию земной и небесной. Лавра и была этим домом, такими связующими вратами.

– Здравствуй, отче, – поклонился в пояс еще моложавый князь.

– Здравствуй, – ответил ему, опираясь на посох, седобородый инок. – Помню тебя, Владимир Андреевич. Я лиц никогда не забываю. – Светлые глаза старца были совсем юными и смотрели на удивление живо. – Восемь лет назад ты приезжал ко мне со своим братом Дмитрием, да больше в стороне стоял и молчал. Супился. Думу свою думал.

– Было, – сказал тот. – Мы тогда все думали: выживем – не выживем. Вытянем Русь из ада или отдадим ее, погибнув.

– Тяжкий был выбор, но славный. Героями вернулись. Молились мы за вас непрестанно.

– Спасибо тебе.

– Бога благодари, князь.

– А теперь между нами вражда – между Дмитрием и мною.

– И об этом знаю, – сказал Сергий. – Молва принесла. И по лицу твоему, и по глазам вижу, что и в этот час битвы идут в сердце твоем, тучи и молнии сшибаются друг с другом, опустошают твою душу.

– Все так, – кивнул князь. – Минуты покоя не знаю, отче.

– Дело у тебя важное, князь, – сказал Сергий Радонежский. – Говори же все толком, с расстановкой, ничего не упусти. Вижу я, от решения твоего многое будет зависеть.

По стечению обстоятельств Радонеж, как и многие другие подмосковные земли, был завещан Иваном Даниловичем Калитой младшему сыну Андрею и потом перешел Владимиру Андреевичу. Так что князь Серпуховской был на своей родовой земле, ему принадлежавшей всецело, но вел себя лишь как подобает гостю. Потому что знал: к посланнику Господа на земле пришел он за советом, и никак иначе.

– Великий князь Дмитрий Иванович плох. Одному Богу ведомо, сколько ему осталось. По древнему родовому праву наших предков, по праву лествицы, старшему брату наследует младший. И только потом дело за сыновьями и внуками, которые между собой должны разбираться, то будет их дело.

– Слышал о вашем княжеском праве, – кивнул старец, – легче во время зимней пурги непроглядной звезды считать, чем разобраться в этом вашем праве. А все потому, что у каждой звезды на небосклоне свое место есть, Богом ей данное. Ученый муж и с закрытыми глазами скажет, где и когда какое светило блещет. А с князьями все иначе – каждый себя первым считает. Князьям всего надобно, и с излишком, и никто ничего упустить не хочет. Дайте мне, нет, мне! А еще, не алчут звезды власти и злата. А у князей все иначе. Утешить гордыню свою надобно, отхватить побольше – земли, злата, а все остальное – потом. И братская любовь потом, и христианские добродетели, и польза для всей земли православной.

Владимир Андреевич непроизвольно насупился. Отец Сергий будто заранее все знал, что он скажет ему, о чем вопрошать станет, и сам подводил его к главному.

Что ж, он скажет!

– Оба мы – внуки Ивана Калиты, – сказал князь Серпуховской. – По праву лествицы, если Дмитрия не станет, я должен на Москве править. А вот если меня не станет, в битве погибну или от недуга преставлюсь, тогда уже Василий, племянник мой. А если его не станет, тогда его младшие братья по очереди, а если их не будет по той или иной причине, тогда мои дети.

Сергий покачал головой, словно просил: остановись, Богом молю! Хватит!

– А что на это Дмитрий Иванович говорит? – спросил инок.

– Хулу наводит на закон предков. Говорит, что право лествицы – дурное право. Что поменять его надо – и власть от отца сыну передавать, и его детям, и никак более, – гнев сверкнул в глазах Серпуховского, – а всех остальных князей, кто родом таков же, по боку. Довольствуйтесь своими уделами! Будет с вас.

– И что же ты хочешь от меня, Владимир Андреевич?

– Справедливости хочу.

Едва заметная улыбка прошла по сухим губам Сергия.

– Да нет у меня такой справедливости, которую ты хочешь, вот в чем все дело. Неужели не понимаешь? У тебя справедливость княжеская, а я могу только Богову справедливость тебе дать.

– И какова она – Богова справедливость?

– Как ты думаешь, князь, если бы я и митрополит Алексий, Царствие ему небесное, – кстати, и Дмитриев, и твой учитель, – в