Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

уже в седлах, готовы были выдвинуться в путь. – Слышишь меня, Митя, Амирушка?» Дева кивнула: «Выполним, княжич. Если надо – если литовского князя Витовта повело в другую сторону, – уточнила она, – похитим ее у отца». Василий улыбнулся: он-то знал, Амира способна и на такое.

На том они и попрощались.

Дмитрий Иванович кое-как помирился с двоюродным братом – Владимиром Андреевичем Серпуховским. Его бояре были отпущены, никому ничего худого московиты не сделали. Только попугали маленько. Зато кормили и поили хорошо, чтобы серпуховские не заскучали. Еще прежде в сердцах Дмитрий отнял у двоюродного брата Дмитров и Галич. Взамен Владимир Андреевич получил половину Волока-Ламского, другой половиной издавна владел Новгород, и получил Ржев. Эти обмены не стоили братоубийственной войны, которую с нетерпением ждали, как жадные зрители – кровавый поединок, и суздальцы, и новгородцы, и немцы, и татары, и Литва. Одним словом, все, кто недолюбливал или ненавидел Москву.

Треть московского посада осталась за князем Серпуховским.

По требованию великого князя, помня завет Сергия Радонежского, Владимир Андреевич признал Дмитрия Донского своим «отцом», а его сыновей – всех Дмитриевичей – «старшими братьями». Клятву при всех дал, и в первую очередь – юному племяннику Василию. Князь Серпуховской обещал «повиноваться княжичу Василию Дмитриевичу как старейшему, ходить с ним на войну, когда тот скажет, вступать в битву или сидеть в осаде, когда тот повелит». А вот сыновья Дмитриевичей, внуки Донского, уже должны были приходиться Владимиру Андреевичу «равными братьями». Таков был регламент при московском великокняжеском дворе. Дмитрий Иванович, в случае своей смерти, также записал князя Серпуховского как наследника двух своих городов – Волока-Ламского и Ржева.

Все это было уже в конце 1388 года.

Пока Дмитрию Ивановичу было лучше, Евдокия Дмитриевна много времени проводила вместе с мужем, веселила его, тешила, делила с ним постель и где-то в октябре, незадолго до дня рождения супруга, понесла от него. Весть о том быстро разнеслась по Кремлю. Все, и бояре, и воины-богатыри, и дворовые, гордо посмеивались, мол: «Во как! Князь у нас хоть и хворый, а дело свое княжеское знает!» Евдокия Дмитриевна, мать целого родовитого выводка, была на седьмом небе от счастья, казался счастливым и сам великий князь, веселились и многочисленные дети его, в том числе радовался за отца и всю их большую семью первый из наследников Василий. Но сам-то замечал, как тяжело дышит отец, как совсем ослабела богатырская рука, ловко владевшая мечом и копьем, как печальны глаза Дмитрия Ивановича.

Было на тот момент великому князю полных тридцать девять лет.

А сам великий князь Владимирский и Московский все чаще вспоминал своего отца, Ивана Ивановича Красного, который ушел из жизни в тридцать три года. Все домашние и прежде говорили, как они удивительны похожи, и ростом, и телосложением, и статью, и даже лицом; одна из нянек-старушек как-то, утирая слезы, призналась: «Не отличить ведь, Димитрий, тебя от отца! Будто он передо мной стоит, как живой! – сказала и заплакала еще пуще. – И голосом даже похожи, родненькие…» Когда-то Дмитрий Иванович гордился этой схожестью, теперь же страшился ее. И думал все чаще о своих предках, сколько им выпало прожить. Прапрадед его, Александр Ярославович Невский, в нескончаемых битвах и политических схватках вытянул сорок два года. Прадед Данила Александрович – те же сорок два года. И ведь все богатырями и силачами были, врага рубили, как лесник топориком старые ветки с пеньков смахивает. Только дед, хитроумный Иван Данилович Калита, и отличился – пятьдесят с лишком прожил, и то, видать, потому что осторожным был и бережливым, и на рожон никогда не лез, по крайней мере сам, не хватался за меч чуть что, как ошалелый варяг, но бойцов посылал всюду. И в Орду ездил, как к себе домой, за ярлыками, чем вызывал большое озлобление других великих князей. Ярлык на Владимирское княжение был самым главным и ценным его приобретением, символичным. Ничего не стыдился Иван Данилович. Нужно было подставить подножку тверичу-родственнику – подставлял, глазом не моргнув. Знал: либо ты, либо тебя. А потом и совсем обнаглел – выбил у ханов право самому собирать с других княжеств по́дать. Убедил татарву, еще тех отпетых хитрецов-душегубов, что так оно лучше будет. Проще. Не надо, мол, баскаков: мы и сами с усами. Соберем, привезем. Кто зажмется – надавим, кто сопротивляться станет – выдавим. А в случае чего вас, басурман, хозяев наших, приведем. Для острастки. Или для резни жестокой. Это как дело пойдет. И с тех пор каждую первую из трех серебряных монет, что получал Иван Данилович, он опускал рачительной княжеской рукой в свой московский кошель, а иногда и вторую, если обстоятельства позволяли, за что и прозвище получил: «Калита». Что означало – «кошель», который, между прочим, он всегда носил у пояса, чтобы подавать мелочь нищим. За что получил от москвичей второе прозвище: «Добрый». В других княжествах он в средствах не стеснялся, гонял людишек как скот, а на своей земле слыл великим созидателем и благотворителем. И впрямь, отстроил же заново Москву, вставшую на перекрестке северо-западной и юго-восточной Руси, укрепил столицу, Кремль дубовый поставил, превратил в завидную город-крепость, и митрополичью кафедру перенес сюда из древнего Владимира.

А «купли Калиты» и совсем вошли в легенду. Он скупал на собранные и не довезенные татарам деньги все новые и новые земли и города. Отдаленные и близкие – неважно. Придет срок – и любая далекая близкой станет. В главных «куплях» его числились княжества Угличское, Галичское, Белозерское, владетели этих княжеств отныне стали должниками и подданными Москвы. Воистину – государь. У него следовало учиться, считал Дмитрий Иванович, у хитрого и дальновидного деда. Отец-то прожил мало – и не успел покняжить вволю. При нем, почуяв ослабление Москвы, усилилась Литва, иные бояре ушли служить рязанским великим князьям. Почуяв близкую кончину, Иван Красный принял монашескую схиму – решил уйти из жизни истинным слугой Бога, отринув все земное, светское.

Но прежний выбор отца не был выбором его ныне умирающего сына. Он решил до последнего оставаться великим князем. Чем больше сделает, тем больше принесет пользы своей земле и хоть чуть-чуть облегчит долю своего молодого наследника. Которому исполнилось всего-то семнадцать лет. И на которого он вот-вот взвалит непосильную для столь юных лет ношу.

Многого не мог простить себе Дмитрий Иванович. Москва была взята и сожжена Тохтамышем в 1382 году, но оказалась спасена армия, оставшаяся после Куликовской битвы. А где есть армия, там есть и надежда на победу. С этой армией Дмитрий Донской даже