Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

Василий утерся ладонью, потянулся к отцу, поцеловал его в лоб, встал с короткой резной скамьи. Встретив спокойный взгляд Дмитрия Ивановича, он поклонился в пояс великому князю, перекрестился и покинул государеву спальню. И только за дверями уже, не в силах сдерживать себя, горько разрыдался в широкий рукав кафтана.

2

14 мая Дмитрию Ивановичу, уже не встававшему с постели, сообщили, что в очередной раз стал он отцом. Жена его дорогая, совсем без мук, слава Богу, разрешилась от бремени. А вскоре нянечка внесла в опочивальню великого князя закутанное в пеленки краснолицее ревущее дитя. Словно яркий и теплый солнечный луч, пробив все тучи и крыши палат княжеских, пролетел и коснулся чела Дмитрия Ивановича. Но так ведь и было – вовсю уже гулял месяц май, все расцвело за окнами государева терема, в такую пору только жить да жить.

– Кто? – тихо спросил Дмитрий Иванович.

– Мальчик, – ответила ему повитуха. – Сыночек.

Счастливым был великий князь, увидев свое двенадцатое дитя. Великий подарок от Господа Бога. А еще через пару дней с запеленатым мальчиком к нему пришла и сама Евдокия, присела на край кровати. Сын молчал.

– Спит, – шепнула жена.

– Ты бы отдыхала, – сказал великий князь.

– Насплюсь еще. Хочу, чтобы ты с сыночком побыл. Чтобы мы втроем побыли. – Она привалилась на его высокие подушки. Он не видел ее лица – жена разместилась выше, видел только розовое, упокоенное сном лицо их сына. А по щекам безмолвной Евдокии, закусившей губы, текли слезы – и горше этих слез не было ничего в ее жизни. Даже по первенцу Даниилу, умершему в младенчестве, она не горевала так. Знала: будет рожать еще – станет матерью, и много раз станет, назло судьбе – и так оно и случилось. Но теперь рушилась вся ее жизнь.

Когда отпустило, она нашла в себе силы спросить твердо и даже весело:

– Как назовем его, свет мой Димитрий? Надумал уже?

– Надумал, – неожиданно признался великий князь. – Назовем его Константином. В честь ромейского императора Константина, первого христианского государя мира. – Трудно было говорить Дмитрию Ивановичу, но великое воодушевление помогало: – От него, с Божьей помощью, православие и пошло по всей земле. Если получит наш сынок хоть толику его судьбы, величия и могущества Константина Великого, мудрости, свершений, жизнь его будет для нас с тобой великой наградой.

– Да будет так, свет мой ясный, – сквозь слезы улыбнулась великая княгиня Евдокия. – Назовем сыночка Костей.

19 мая 1389 года великого князя Дмитрия Ивановича Донского не стало. Со всеми он успел попрощаться, всем дал наказ. Но главный наказ уже получил его наследник Василий.

Теперь его забота была – продолжать дело отца.

Великая княжна Евдокия Дмитриевна, стоя на коленях у смертного одра, долго рыдала.

И говорила сквозь слезы:

– Зачем ты умер, жизнь моя, дорогой мой, меня вдовою оставив? Почему я не умерла прежде тебя? Погас свет очей моих. Где ты сейчас, сокровище жизни моей? Почему не посмотришь на меня, не промолвишь мне какого-нибудь слова? На кого ты меня оставил? Солнце мое, рано ты зашло, месяц мой прекрасный, как же рано ты померк![6]

Это был ритуальный плач жены по мужу, более того – по любимому мужу, по своей половинке, по воистину сильнейшему князю, без которого княгиня Евдокия себя не представляла. Как же много сделал этот человек для Московского княжества и всей Руси, которая так или иначе, по своей воле или против нее, но уже смотрела на Москву, как на свой центр – и политический, и религиозный, ведь именно тут концентрировалась и военная мощь, и духовная сила, где была истинная митрополичья кафедра русского первосвященника, а не в далеком Киеве, попавшем под польско-литовскую католическую пяту.

Завывали в тон княгине мамки и няньки, плакала бояре, растирая кулачищами слезы по бородатым лицам. Ревели дети княжеские.

– Если Бог услышит молитву твою, помолись обо мне, княгине твоей, – просила в слезах еще молодая женщина, чуть ли не каждый год, до последнего, рожавшая мужу детей. – Вместе с тобой жила, с тобой и умереть хочу. И юность еще не оставила нас, и старость не настигла. – Это была горькая правда! И тут еще пуще рыдали и выли мамки и няньки, потому что понимали всю невосполнимость потери княгини Евдокии. – На кого оставляешь меня и детей своих? Почему не умерла я прежде тебя? – повторила она древнее заклинание, искренне повторила, потому что оба думали, что проживут они жизнь вместе, не расставаясь, и умрут в один день. – Почему не умерла, чтобы не видеть смерти твоей и своей погибели?!

Плакал Василий, а рядом вытирал слезы со щек бородатый Добрыня, потерявший хозяина и друга. Наконец, видя, что Василий от горя сам не свой, и вой мамок и нянек делал свое пагубное дело, сердце рвал, воевода крепко обнял его за плечо:

– Крепись, Васька, – тихо-тихо сказал он одному только юноше, младшему другу своему, запросто сказал, по-братски: – Теперь ты у нас вся надёжа. Ты – великий князь. – Его шепот стал огненным: – Государь наш!

– Не хочу, – пробормотал княжич.

– Хочу – не хочу – деваться некуда. Бог распорядился тебе старшим сыном великокняжьим родиться, твоя теперь эта ноша. Теперь ты и за мать в ответе, – кивнул он на Евдокию, – и за младшеньких своих. И мы впряжемся. А потом Софьюшка твоя приедет, детишек нарожаете, Дмитрий Иванович будет смотреть на вас с облаков и радоваться. Вот так будет!

Глотая слезы, княжич Василий тяжело-тяжело вздохнул.

– Слышишь ли, мой господин, слова мои печальные? – из последних сил выговаривала Евдокия. – Почему не сжалишься над моими горькими слезами? Звери в норы свои идут, птицы небесные к гнездам летят. Ты же, господин, из дома своего так внезапно уходишь. Кто я теперь? Осталась без своего царя. Старые вдовы – утешьте меня, молодые вдовы – плачьте со мной: вдовья доля – самая горькая…

И ревели в голос и вдовы и не вдовы, и старые и молодые. Скорбели с княгиней-вдовой московские барыни и прислуга, провожали доброго хозяина.

Дмитрия Ивановича Донского хоронили в Архангельском соборе Кремля рядом с гробницами отца, деда и прадеда. Со всеми теми великими князьями, кто сумел из небольшого и неприметного Московского княжества, спрятавшегося в болотах, создать наиболее сильное меж других русских княжеств государство.

Мудростью, хитростью, силой. И милостью Господа.

Храм был в полумраке, трещали тут и там свечи, пел хор, подпевая кадящему