Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

отец, Витовт Кейстутович, великий литовский князь. Не знала многого юная Софья. А вот он-то, батюшка ее, знал хорошо, что теперь смоленские и брянские князья на востоке поостерегутся, коли придет охота нападать на него сзади, зная, что у них самих за спиной великий князь Московский стоит. И чертов Ягайло, будь он проклят, на западе, будет посговорчивее, когда дело коснется передела земель литовских. Только этого и ждал Витовт, только этим и жил, перемирия ждал и нового передела земель – в свою пользу. Знал он: пока его Троки, где вырос Кейстут, отец его, где вырос он сам, Витовт, где родилась и выросла его кровиночка София, не вернутся назад, в его руки, в лапы его львиные, не будет ему, великому князю Литвы, покоя.

– А каким путем мы поедем? – спросила Софья. – В Москву?

– Не поедешь ты, птичка моя, а поплывешь, – ответил ей любящий отец. – Теперь всюду враги, и за тобой охота может начаться. Ты – дорогой приз для короля Польши и Скиргайло. Да-да, представь себе. По Балтии поплывешь, под надзором рыцарей, через Ливонию. Я лично каждого человека подобрал, кто со мной в боях был. И уже оттуда, от северных границ, доберешься до Москвы. В обход, голубушка моя, по дуге, иначе никак.

– Что ж, – пожала она плечами, – как надо, так и поплыву.

– Вот и умница, – на этот раз он прижал ее к себе нежно и чмокнул в золотое темечко. – Собирай платья свои, Софьюшка. Все собирай. Набивай сундуки. Теперь у тебя другой дом будет – настоящий, свой, родной. Как там в вашей Библии сказано? «Да прилепятся муж и жена друг к другу». Учили ведь меня монахи. Точно, до слов, не помню…

– Эх вы, батюшка. «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть», – поправила она Витовта. – «Книга Бытия».

– Вот, видишь? Умные люди писали. Мудрецы.

– Бог им диктовал, батюшка.

– Тем более. А чтобы Василий к тебе покрепче прилепился, а вместе с ним и весь московский двор, подбирай платья самые красивые. И самоцветы, и жемчуга! Чтобы не просто прилепился, а намертво прирос, – он даже кулак свой страшный, каменный, весь в перстнях, до пунцового цвета сжал. – Вот так чтоб врос в тебя, голубку мою!

Софья уже смеялась – умел рассмешить ее батюшка, которого она любила всем сердцем.

– Батюшка, – вдруг стала она очень серьезной.

– Ну?

– Я хочу икону с собой взять – «Благодатное Небо». Я во сне ее видела. Знаю, веру и надежду она мою преумножит, силы придаст, беды все отведет прочь.

Витовт легко пожал плечами:

– Бери, дочка! Ладно, к рыцарям пойду, к моим гостям, – сказал Витовт. – Теперь я в Мариенбурге и за дворцового распорядителя. Каждому доброе слово скажи. А как иначе? Пока что и тут я гость, как и в Бресте был. Ты бы счастлива оказалась в Московии. Вот что для меня главное.

– Буду счастлива, батюшка, – смело и уверенно кивнула восемнадцатилетняя Софья Витовтовна. – Сердцем чую, что буду.

2

Дождался он этой минуты. Может быть, самой бесценной в своей жизни до этих самых пор. Богом ему данной. Кругом снега было – не прошагнуть. Серое декабрьское небо нависло серым пологом над походными шатрами. Голые леса с двух сторон окружали дорогу. Уже сутки тут, в лагере, горели костры. Жарили поросят и оленей, кур, грели вино. Ели и пили. Ждали гостей с часу на час. Близился полдень. Василий оглянулся на окрик одного из ординарцев: «Едут! Великий князь, едут!» Оторвался от стола с закусками, откинул шире полог шатра. Проваливаясь в снег, выбежал вперед. Дождался юный великий князь Московский тех счастливых мгновений, о которых мечтал. Увидел он далекий многочисленный кортеж с санями, что окружало столь грозное войско, что к нему и не подступится никто. Можно было подумать, что чья-то армия продвигается по русским землям по старой новгородской дороге. Молодец его тесть! Зверюга зверюгой, поди пойми, что у него на уме, но дело свое военное знает. Сберег для него дочку! Да под стягами двигались гости по заснеженному пути. Там и литовский, кажется, был стяг, и немецкий, и русский.

Василий только что кусок оленины рвал зубами, отер руки и губы расшитым полотенцем, переброшенным через плечо, отшвырнул его в сторону.

– Чарку вина! – бросил он через плечо.

Пар валил изо рта. Ему поднесли. Он выпил залпом.

– Коня моего!

Подвели вороного Зубра. Так он назвал тонконого молодого жеребца в память о житье-бытье в замке Петра Мушаты и ежедневных охотах в молдавских горах. Ногу в стремя, вскочил в седло и полетел навстречу судьбе. Навстречу сборному войску.

– А вдруг не они?! – заревел ему в спину Добрыня, шагая из шатра с ломтем той же оленины в руке, с облитой ароматным жиром рыжеватой в седину бородой. – Подумал?!

Василий, уже отрываясь от своего отряда, где многие садились на лошадей, только отмахнулся от старшего товарища, как от назойливого слепня.

– Вот чумовой! – рявкнул Добрыня. – Гришка, коня моего!

Человек десять бойцов во главе с Добрыней понеслись вослед молодому великому князю.

Но они были это, они! Она это была впереди!..

Василий увидел, как одна из всадниц в длиннополой белой шубе и такой же шапке, на белоснежном коне, отделилась от своего отряда и понеслась ему навстречу. И за ней тоже махнуло с десяток рыцарей. И не только – была там и еще одна всадница, в кафтане и татарской шапке с лисьими хвостами. Расстояние между двумя молодыми всадниками сокращалось стремительно. Они уже видели лица друг друга. Счастливые лица! Взволнованные! Сияющие глаза друг друга видели! И у обоих глаза были синие, как летнее небо, которого нынче, увы, и в помине не увидишь. Под белой молочной завесой летели друг к другу великий князь Московский и литовская княжна. В десяти шагах друг от друга остановили коней, спрыгнули одинаково быстро и ловко – и бросились в объятия друг другу. Не всем в земной жизни достается такой приз. Получить то, что сердце желает более всего на свете. Василий поднял ее и закружил – и она, смеясь, потеряв писцовую шапку, оставшись только в белоснежном пухом платке, смеялась во весь голос от этого счастливого полета. Румяная, веселая, красивая до опьянения…

А потом у обоих закружилась голова – и от круговерти в снегу, которую устроил Василий Дмитриевич, и от долгого ожидания друг друга, и от первого прикосновения, и от любви, и желания, которое так долго приходилось носить им обоим в себе неутоленным.