Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

Запустив пальцы в его шевелюру, Софья прошептала:

– О таком счастье, мой Василек, я только и мечтала, как взрослеть начала. Как женщиной себя ощутила. И верила в него, в это счастье, назло всему; скитаясь по чужбинам, верила всем сердцем. Только им жила, будущим своим – тобой жила, мой Василек…

Он тоже мечтал именно о таком счастье, но все думал: сорвется, уплывет удача! Сколько сам скитался по чужбинам, в рабстве был, цепями только что не гремел. Но нет же – все сошлось! Все удалось на славу! Все пришло к нему в руки, вошло в сердце, в душу. Счастье вошло в такой полноте, что тут и берегов не сыщешь. И хорошо, что не было этих берегов, и не нужны они. Более говорить юный Василий Дмитриевич уже не мог – дыхание перехватило, сердце набатом шло в груди. И от желания мутилось в глазах. Потянулся к ней, сжал ее в руках – нагую, хрупкую. Какие тут слова? Оставалось только одно – любить жену свою ненаглядную, желанную, Богом данную.

3

Ближайшие два месяца были наполнены упоительным счастьем для обоих молодых супругов. Ну что может быть радостнее? Юные, здоровые, слава Богу, и оба – красавцы, и повелители большого народа, самые богатые и сильные изо всех русских князей, да еще Господом Богом и церковью православной благословленные на брак, любовь и княжение, ну как тут не жить и не радоваться? Что помешать может такому счастью? Конечно, и прежде так радовались многие, а придет тебе холера или чума, не приведи Господи, и станет брать всех без разбору, хоть мужика от сохи или бабу, хоть доблестного воина, а хоть и князя с княгиней, и детишек их, только вчера в церковной купели побывавших. Бывало, и не раз. Такой вот злой волей и поредела четверть века назад княжеская семья потомков Калиты.

Но так не всякое же десятилетие напасти терпеть?

Нынче и болезней на Москве, к счастью, серьезных не было, и никто не грозил войной, потому что всем еще Дмитрий Иванович Донской тумаков надавал, и с татарами, будь они прокляты во веки веков, стоял мир, и убивец хан Тохтамыш благоволил Москве, и новгородцы помалкивали со своими вольностями, и с рязанским князем московская княжеская семья брачным союзом объединилась, и Суздаль и Нижний угомонились, и Тверь с ними, и Литва была спокойна, потому что молодая великая княгиня сама была из этой самой воинственной Литвы, а батюшка ее, Софьи, этот вепрь, бог войны князь Витовт, теперь московского великого князя в дорогих зятьях держал.

Теперь молодым только пировать оставалось, охотиться в подмосковных, коломенских или костромских лесах и любиться с утра до ночи на больших княжеских кроватях, в теремах за крепостными стенами, чтобы деток поскорее Софья рожать начала, – вот и все заботы; одно удовольствие, по-другому и не скажешь. Эту радость девятнадцатилетние Василий и Софья и одиночеством сердечным, и разлукой и тоской друг о друге выстрадали.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Так народ давно уразумел. Правда звучит еще печальнее: «Хочешь посмешить Господа, расскажи Ему, как решил жизнь скоротать». Одним словом, все чудесное может оборваться быстрее некуда.

Миловались Василий и Софья недолго, до конца зимы 1391 года. А когда февраль был на исходе, в Кремль ворвался мурза Шахмат, тот самый, из рук которого – от имени хана Тохтамыша – Василий Дмитриевич и принял великокняжеский ярлык.

Шахмат не приехал, а буквально влетел в Кремль со своим отрядом. С некоторых пор отвыкли москвитяне видеть такими бешеными татар на своих улицах. К хорошему-то быстро привыкаешь. Баскаков давно отменили, косоглазые попусту плетьми не махали, девок молодых не арканили. Великий князь сам в Орду съездит, коли с ханом потолковать надобно будет, и все вопросы перетрет-разрешит.

А тут – смерч из поганых. И полетели все к великокняжескому терему. Как на пожар созывать. И не знали москвитяне, что был уже этот пожар, что горели далекие от Москвы города и земли, древние государства, видевшие библейских пророков, погибали в этом пожаре, в сравнении с которыми Московское великое княжество – малый ребенок, едва на свет вылупившийся.

Под теплым стеганым одеялом, нагие, тесно сплетясь телами, молодые князь и княгиня лежали и целовались.

– Знаешь, чего больше на свете хочу? – спросила Софья. – И жду чего?

– Говори.

– Когда у меня под сердцем наш ребеночек забьется. Вот когда я буду так счастлива, мой Василек, как никто и никогда не был.

Юная Софья Витовтовна знала, что говорила. Одной любви для князей мало. У них потомство должно быть. Много потомства. Не как у Витовта – одна только дочка ненаглядная, а как у Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны – двенадцать светлых душ. И это без первенца, который умер в младенчестве.

– Хочу, чтобы как у твоих батюшки и матушки было, – именно поэтому и добавила Софья.

– Хочешь все время с животом ходить? Ковылять хочешь?

– Ага, – рассмеялась она и ткнулась ему носом в плечо.

Огромная супружеская постель, на которой можно было пиры закатывать, что молодожены и делали, кстати, уложенная десятком перин и подушек, изголовьем была обращена к оконцу. Василий потянулся через подушки и отдернул занавесь – ему открылся княжеский двор. И сразу утреннее зимнее солнце потянулось в их натопленную спальню через двойное узкое оконце, золотом окрасив распущенные волосы молодой княжны, расплесканные по белой подушке.

– Утречко! – потягиваясь, пропела Софья.

А Василий подумал, что он – самый счастливый человек на свете. И влюблен, и любим, и жена его – ангел небесный. Но без крылышек. Зачем на земле крылышки? Очень телесный ангел. Он ее многому научил, что да как жена должна делать в постели; Софья науку любви схватывала на лету. От природы ей все было дано. И так хороша была, так хороша во всем… Василий откинул одеяло, обнял ее. Веселая, нагая, Софья вновь потянулась под его горячими ладонями, в струну вытянулась, занежилась в лучах солнца.

– Так что, с животом разонравлюсь? – спросила она.

Василий еще теснее прижал ее к себе, хотя куда можно теснее, снисходительно вздохнул:

– Ты срок-то дай. Мы с тобой любимся-то всего ничего.

– Это верно. Рано пока еще. Я и с матушкой твоей о том говорила, и с бабками повитухами. Не могла же я не спросить, они-то ведают.

– И чего тебе наговорили матушка и бабки повитухи? Чего спрашивала-то?

– Важное спрашивала.

– Так что? Сознавайся, жена.

– А то, что нутро женское к мужскому нутру еще привыкнуть должно,