Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

– Матушка тебе много порасскажет. Ей тринадцать было, когда ее за батюшку, царствие ему небесное, выдали. А батюшке – пятнадцать. Вот кому долго привыкать пришлось. Матушка в семнадцать Данилу родила, и ему царствие небесное. Три года привыкала.

– Зато уж как привыкла так привыкла, – засмеялась Софья. – Вот сколько вас нарожала. Первенца хочу – мальчика. А ты, Василек? Будешь счастлив, коли первенец мальчик будет?

Князь Василий нежно поцеловал ее.

– А ты как думаешь, свет мой Софьюшка?

– Да я-то знаю, от мужа хочу услышать.

– Так буду счастлив, что и словами не описать. Дай Бог, сыночек будет. Дай Бог.

– Мы с тобой каждый день любимся, – прошептала она ему на ухо, – и не один раз, а я потом живот поглаживаю и говорю: родись, воин мой, будь как батюшка – и красив, и умен, и силен, и храбр.

– Да ты умница моя, – он поцеловал ее в нос.

– Ай! – засмеялась она.

Тут в двери и постучали – настойчиво и громко. Софья потянулась и набросила на них одеяло.

– Кто? – оторвал голову от подушки Василий. – Кому шею намылить? Так бьетесь в княжескую опочивальню, пожар будто!

– Мне шею намыль, князь, – отозвался из-за двери Добрыня. – Одеты хоть?

– Раздеты. Да что случилось? – уже иным голосом спросил Василий.

– Просто так не пришел бы, уж поверь мне.

Нехорошее предчувствие укололо Василия. И у Софьи было то же самое – она с тревогой взяла его за руку.

– Входи! – повелел великий князь.

Широко открыв двери, вошел Добрыня Никитич – и тотчас закрыл двери за собой. Коротко поклонился:

– Прости, великий князь. Прости, великая княжна.

– Что ж ты врываешься, как тать-то, а? – укорил старшего товарища Василий. – Жену пугаешь.

– Еще как пугаешь, Добрыня, – согласилась с мужем Софья.

– Недалек ты от истины, – признался Добрыня. – Пожар у твоих ворот, великий князь. Вернее, уже в тереме. Тати к тебе пожаловали, и я им слова поперек сказать не посмел… – он даже головой покачал.

– Да чего случилось-то?

Добрыня Никитич тяжело вздохнул.

– Послы к тебе от хана Тохтамыша. Мурза Шахмат лично пожаловал. Смотреть на него страшно – как ошпаренный. На взмыленном коне прилетел. Ждет тебя.

– Так чего ему надо?

Софья еще крепче сжала под одеялом руку мужа.

– Переговорить нам с тобой надобно – мне и тебе, и с глазу на глаз, – взглянув на Софью, сказал Добрыня. – Прости, княгиня.

– Говори при ней, – приказал Василий.

– Говори, – кивнула Софья. – Все равно же узнаю.

Богатырь кивнул.

– Будь по-вашему. Дурные вести, великий князь. Война у нас на пороге.

– Какая война, Василек? – затрепетала Софья.

– Какая еще война? – тоже спросил Василий. – С кем?

– Сам оставил женку слушать, – мрачно сказал Добрыня. – Теперь слушайте оба. Ты же знаешь, что хан Тохтамыш, за тридевять земель от Москвы, слава Богу, устроил великую войну с Железным Хромцом, тем самым, что башни из голов людей строит по всей басурманской земле. И уже не один год они грызут друг друга.

– Как это можно, башни из голов? – спросила у мужа Софья.

– У Добрыни спроси.

– Можно, княгиня, в Азии все можно, – кивнул воевода. – Отсекут пятьдесят тысяч голов, мужчин, женщин, деток их, изваляют в глине – и друг на дружку положат. И по всем улицам города башни поставят. Поглядите, агаряне, нравится вам? Будете еще бунтовать?

– Врешь ведь? – нахмурив брови, испуганно вопросила Софья.

– Сам жену оставил на разговор, – с укором кивнул Добрыня своему князю и другу. – А Шахмат не шутки приехал шутить.

– Говори, – приказал Василий воеводе, – а ты, Софьюшка, будь любезна, только слушай, и ни слова больше.

– Хорошо, – смирилась она.

Добрыня вздохнул еще тяжелее.

– Ну так вот, великий князь, битва у них близится – великая битва. Не на жизнь, а на смерть. А мы – подданные хана Тохтамыша. Такой вот пожар, Василий Дмитриевич. В пору к Москве-реке с ведрами бежать и тушить его. Да так оно и выходит, коли Шахмат здесь.

Это была правда, и беда приходит порой с той стороны, откуда ее и ждать не приходится. Выступает, как тать с ножиком из-за угла.

Вот как теперь, в конце зимы 1391 года…

Часть четвертая. Витязь в сияющих доспехах

* * *

Летописец и монах Лавры подошел к сложной части своей летописи. Она повествовала о жестоких азиатских правителях и татарских ханах, владетелях Руси. Об их непримиримой схватке. Но без жизнеописания этих людей невозможно было понять поступки русских князей, находившихся в зависимости от своих проклятых поработителей.

Он позвал одного из послушников и кивнул тому на стол. Тот, в подпоясанной бечевой рясе, сел и приготовился к работе.

Старый монах подошел к открытому окну, где заливались птицы. Ему предстояло перенестись из благословенного замоскворецкого лета в землю диких и кровожадных степняков, а потом в испепеляющую жару Азии, где в цветущих городах завоеватель Тимур Аксак в устрашение всем строил башни из отрубленных человеческих голов. То был другой мир – малопонятный русскому человеку.

«Пиши, – сказал он юноше. – Тохтамыш был Чингизидом и вел свой род от тринадцатого сына Джучи – Тука-Тимура, которому немного досталось в наследство. Их родовым уделом помимо прочего стал полуостров в Каспийском море – Мангышлак. Им и управлял отец Тохтамыша – Оглан Туй-Ходжи, служивший своему двоюродному брату, хозяину Белой Орды – Урус-хану. Последний славился тяжелейшим нравом, вспышками гнева, был подозрителен и мстителен, страшил ближних изуверской жестокостью. Он вы́резал почти всех своих родственников Чингизидов из рода Тука-Тимура, кто мог бы оспорить его права на правление родовым уделом. Даже собственные сыновья до смерти боялись злобного Урус-хана. Это воспитало в них политическое слабоволие, полное нежелание думать о престолонаследии, они ни во что не вникали, только бы отец чего не подумал, не заподозрил бы в чем.

Однажды Туй-Ходжи ослушался Урус-хана и был казнен. В отместку молодой Тохтамыш, который не уступал в мстительности своему дяде, зарезал своего ровесника и двоюродного брата – старшего сына Урус-хана. На Тохтамыша устроили охоту, и он, нищим, бросил родину и бежал в соседнее государство – к Амиру Тимуру. Он много слышал об этом правителе, каждый шаг которого был шагом победителя. Когда владыке Турана доложили, кто прилетел к нему без гроша в кармане, надеясь на спасение и защиту, он велел дать беглецу не только убежище, но состояние, богатое жилище и гарем наложниц. Чингизид должен был чувствовать себя достойно и не заниматься попрошайничеством. К тому же у великого эмира Тимура сразу нашлись на молодого Оглана свои далеко идущие планы.