Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

– Две великих крови Господь нынче в одной чаше смешивает, – тихонько сказал Добрыня окружавшим его княжьим богатырям. – Рюрика и Гедимина! Такое во славу будущего княжения только и бывает!

Митрополит Киприан говорил нараспев Псалом 127‑й из Ветхого Завета, который читали всем, кто вступает в брак. Это были слова царя и пророка Давида, его «Песнь восхождения», прославляющая благословленное Богом супружество.

– Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его! Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе! Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей: так благословится человек, боящийся Господа!

Хор непрерывно пел: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» Над головами молодых крепкие дьяки в богатырских руках держали золотые царские короны.

– Благословит тебя Господь с Сиона, – продолжал митрополит Киприан, – и увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей; увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля!

И вновь молодые обменялись кольцами, но на этот раз золотыми, и слились в долгожданном поцелуе, так много обещавшем. Много и скоро! Это тебе не скромное обручение, после которого еще как судьба сложится. Их в ближайшие часы ожидала райская поляна – ложе для влюбленных, соединенных святым церковным союзом перед лицом Создателя мира. И перины и подушки уже были взбиты на той поляне заботливой прислугой.

– Долго вы шли к этому дню, и терпение ваше было велико, – сразу после венчания сказал митрополит счастливым Василию и Софье, – но если ваш путь самим Господом уготован, то вот он и результат – оба вы у престола Божьего оказались, мужем и женой, двумя половинками плода священного, во веки веков. Будьте счастливы, живите долго, плодитесь и размножайтесь, как в Писании самим Господом сказано.

Потом все вышли на паперть. Не протиснуться было. Стража в два ряда отгоняла любопытных московитов подалее от своих господ, тут надавить и от восторга затоптать недолго.

– Ну вот, теперь вы и владыки наши, – возвышенно сказал позади молодых митрополит Киприан. – Великий князь и великая княгиня Московские. Станьте же несокрушимым оплотом земле вашей, а мы за вас молиться будем всякий день.

Потом говорили, что видели в этой толпе и отца Сергия, что пришел, опираясь на клюку, пешком из Лавры, но в стороне остался. Издалека наблюдал за князем и княгиней и тоже горячо молился за них.

На брачном пиру вино и мед лились обильными реками, бочки с брагой расставили по всему Кремлю и за его пределами, вся Москва гуляла и поднимала чарки за счастье молодых. Выплясывали на пиру скоморохи к неудовольствию священников, дудели в дуды, гремели бубнами, гусляры ублажали слух пирующих.

А сами молодые, не выдержав долгого застолья, сбежали в самом разгаре торжества и унеслись в спальню. Еще прежде великий князь строго наказал слугам не лезть к ним ни под каким предлогом. Чистая постель, горячая вода, полотенца, еда, питье, ночные горшки – и больше ничего. Никаких музыкантов в эту ночь, в ушах от них звенит! Чтобы никто не тревожил его невесту, которая и так уже переволновалась сильнее обычного. Всегда смелая, дрожала в эту ночь, как осиновый лист. Он видел, как вдруг подрагивали ее алые губы, какими несмелыми были ее глаза, как пролетало в них мимолетное отчаяние, и не знала она порой, куда ей деть руки, – ну дева, что тут скажешь! Это ему, уже немало испытавшему, многое было нипочем. Поэтому вон всех свидетелей, прочь слуг! Придет время, освоится молодая княгиня, еще наслушаются они и смелых ее речей, и увидят ее полные веселого огня глаза.

Увидев целый отряд московской прислуги, по обычаю увязавшийся за молодыми, так было положено испокон веку – сопроводить, помочь раздеться, искупать, обтереть, уложить, на гуслях побренчать, – Василий сказал:

– Вон подите.

И тут, хоть и несмело, началось:

«А искупать княжну? А в чистую одежу облачить? – перед ними распахнули двери спальни. – Так положено, великий князь!»

Василий подсек ойкнувшую Софью и поднял, счастливую, на руки.

– Сам искупаю! Только зачем она мне в одежде, дурни?

Заливаясь смехом, Софья ткнулась лицом в высокий расстегнутый воротник мужниного кафтана.

– Ну, с Богом! – тихонько сказал он.

Василий перенес жену через порог княжеской спальни, через плечо дал указ осторожно шедшим за ними и не смевшим исчезнуть служанкам-литовкам:

– Вилте, Иева, разденьте вашу госпожу.

Эти были нужны. Платье княгини – не кафтан княжеский. Муки – одеть, муки – раздеть. Искусство! Две молодые служанки, приехавшие с Софьей на Русь, немедленно взялись распускать шнуровки на хитром и дорогом платье. Наконец, дело было сделано: свадебное платье, усыпанное драгоценными каменьями, и оттого тяжелое, как доспех, оказалось снято и уложено.

– Ступайте, девы, – сказал Василий Дмитриевич.

Служанки ушли. Василий предупредительно запер дверь.

– Фу, – с облегчением вздохнула Софья. – Как гора с плеч. Носила это платье и думала: упаду – не упаду?

Василий подошел к юной жене. Софья осталась только в одной шелковой нижней рубахе на голое тело. И вся будто бы светилась из-под легкого материала. Или так только казалось ему, истосковавшемуся жениху?

– Сколько я ждал этого, – беря ее за плечи, хрипло проговорил великий князь. – Сколько томился, Софьюшка…

Вот когда засияли глаза Софьи, совсем по-прежнему, когда носились они верхом по литовским зеленым лугам полтора года назад, а потом целовались в тени кустов, сбежав от преследователей.

– И я ждала – думала: умру с тоски.

Он привлек ее за тонкую талию, поцеловал в губы, а затем руки его жадно сгребли полупрозрачный шелк рубашки и потащили его наверх. И вот уже осталась она перед ним нагая, розовая лицом от стеснения и желания быть с любимым.

– Скажи мне, что я самая прекрасная женщина на земле, – очень серьезно попросила Софья. – Сейчас прямо скажи, Василек.

Но сама, еще стесняясь его, прикрывала девичью грудь и светлый куст между ног.

– Ты самая прекрасная, самая дорогая, самая любимая, единственная моя, до последнего вздоха моего…

Он отнял ее руки от тела, поцеловал ладони, обхватив за бедра, вновь привлек ее к себе.

– Раздеваться будешь, великий князь? – спросила она. – Исколешь ведь меня пряжками и пуговицами.

– Буду, – сбрасывая кафтан и жарко целуя ее в губы и щеки, в шею, ключицы, в юную, уже призывно округлившуюся грудь, приговаривал великий князь. А потом, сам оставшись в исподнем, опустился перед ней на колени, прижал ее к себе за бедра и долго не отрывал губ от ее нежного девичьего живота,