Дочери Батавии - Стефани Кунс

нас под ногами мертвые кораллы. – Он недовольно хмыкнул, наклонился и поднял пластиковую бутылку, зажатую между камней. – Пластик – смерть для рифа. – Он бросил бутылку в шлюпку и поправил ремень фотоаппарата на груди. – Пойдем прогуляемся.

Ступая по хрустящим кораллам и ракушкам, мы дошли до низких зарослей кустарника. Пейзаж ничем не отличался от того, что мы видели на других островах, но я знала, что здесь случилось, и меня пробрала дрожь – пожалуй, самая сильная за всю жизнь.

Дрю это заметил.

– Жутко здесь, да?

– Как будто остров хочет нас прогнать.

Дрю кивнул и ответил, что прекрасно меня понимает.

– Мой отец, самый спокойный человек из всех, кого я знаю, не соглашается здесь рыбачить. Говорит, тут странная аура. А один его приятель утверждает, что возле острова у него эхолот начинает сбоить.

Людей убивали и на Кладбище «Батавии», но нападения на бедных жителей Тюленьего острова были настоящей резней. Я подумала о мятежниках, ждавших суда на острове, который стал им временной тюрьмой. Преследовали ли их по ночам крики умирающих? Слышали ли они юнг, взывавших к милосердию, и плач убитых младенцев?

Чуть впереди из воды вылез маленький тюлень и растянулся на берегу, раскинув плавники и прижав к известняковой крошке усатую мордочку. Он не догадывался об истории этого места и спокойно грелся на солнышке.

Я взяла телефон.

– У тюленей такие милые мордочки!

– Не дай этим большим глазам себя обмануть, – Дрю оттащил меня прочь и разрешил сфотографировать тюленя лишь с безопасного расстояния. – Почуяв угрозу, они становятся агрессивными и двигаются с невероятным проворством.

Он присел на корточки и несколько раз щелкнул затвором. Встал, прищурившись посмотрел на экран, вытянул фотоаппарат перед собой и одной рукой прикрыл экран от яркого солнца. Я заметила, как идеально он выстроил кадр: на размытом заднем плане виднелся бирюзовый океан и зеленые кусты, а на переднем тюлень с любопытством смотрел прямо в камеру, будто собираясь подойти ближе.

– Совершенство, – сказала я.

– Мне тоже так кажется, – лукаво ответил Дрю, не глядя на экран.

В животе запорхали бабочки, но я не стала замедлять шаг.

– Много у тебя еще припасено банальностей? – спросила я.

– Полно, не беспокойся. – Он надел на объектив крышку и побежал меня догонять.

Мы направились вглубь острова и прошли мимо луж со стоячей водой. В кустах лежали два гигантских бурых морских льва, похожих на круглые валуны. Один повернул голову, внимательно на нас посмотрел и принюхался.

Мы двинулись дальше. Ветер бил в спину, а я представляла голландцев – мужчин, женщин и детей, которые когда-то ходили по тому же перешейку и собирали яйца, охотились на тюленей, строили укрытия и всеми силами старались выжить.

Дрю остановился в центре небольшой ямы, усеянной обломками кораллов.

– Отец рассказывал, что здесь стояли виселицы, – он смотрел себе под ноги, поддевая землю носком. – В этом месте глубокий песок, и получилось врыть столбы.

Я повторила то, о чем говорил Эван:

– Археологи с металлоискателями находили здесь гвозди и металлические заклепки. Все необходимое для сооружения деревянных опор.

Крепких опор, на которых хватило бы места восьмерым, подумала я и ощутила прилив отвращения. Подобно первым каменным постройкам европейцев на австралийской земле, первые деревянные сооружения рассказывали жуткую историю.

Я приподняла подбородок и прищурилась. Отсюда остров Бикон выглядел как две полосы: белая коралловая снизу и тонкая зеленая вверху. Еще одна более тонкая белая полоса отмечала место, где волны бились об Утренний риф.

Было ли это последним, что видели мятежники перед смертью на виселице? Или они стояли, зажмурив от страха глаза? А может, смотрели на своих обвинителей и жертв – командора Пелсарта, преподобного Бастианса, Лукрецию Янс?

«Он упорствовал до самого конца», – написал Пелсарт в дневнике после казни Корнелиса. Командор добавил, что даже разъяренный тигр не смог бы пролить столько невинной крови, сколько Корнелис. А ведь Пелсарт много лет прожил в Индии и знал, на что способны тигры. Подобно лишенному совести зверю, Корнелис не проявлял к своим жертвам никаких человеческих чувств.

Когда ему предъявили обвинение в убийствах, совершенных по его приказу, он впал в ярость, притворился благочестивым, сознался, но потом взял свои слова обратно, стал жалеть себя и утверждать, что выполнял приказы Конрада ван Хюссена. Но так и не объяснил, что заставило его лишить жизни стольких людей, плывших с ним на одном корабле.

Возможно, именно это имел в виду Пелсарт, написав, что Корнелис «упорствовал до самого конца»: он умер, не раскаявшись и не испытывая угрызений совести.

– Тесс? – Услышав голос Дрю, я опомнилась и поняла, что по-прежнему смотрю на Утренний риф, где мы ныряли несколько дней назад. – У тебя губы посинели, – встревоженно произнес он. – Замерзла? Давай вернемся.

Я сама не заметила, как продрогла.

– Я думала обо всем, что здесь случилось.

Мое богатое воображение было благословением и проклятьем – оно умело живо рисовать как самые прекрасные, так и самые ужасные картины.

Дрю теплой рукой обнял меня за плечи. Это было чудесно.

– Пойдем. – Не знаю, сделал ли он это нарочно, но его деловитый тон разрушил жуткую атмосферу Тюленьего острова. – Уже поздно. Я отгоню яхту в безветренное место, и мы поужинаем.

– Только, чур, я буду готовить, – сказала я.

Он застонал.

– Дай угадаю – тосты со спагетти из банки?

Я сделала вид, что задумалась.

– Могу приготовить вариант для гурманов: тосты со спагетти из банки, посыпанные сушеной петрушкой.

– Ты безнадежна. Как ты вообще живешь?

– Научилась разогревать готовые обеды.

По пути к шлюпке мы болтали о том о сем, смеялись и шутили. Кажется, мы оба были рады отъезду.

Дрю набрал скорость, а я повернулась и в последний раз взглянула на остров, прикрыв глаза от брызг, поднятых высокими волнами и сильным ветром. Меня снова пробрала дрожь, но я была уверена, что холод тут ни при чем.

Остров будто радовался, что мы уплываем. Казалось, он понимал, что тюлени, птицы и люди приходят и уходят и лишь ветер остается с ним навсегда. Времена года могут ослабить его вой, но он все равно будет дуть, поэтому на этой земле никогда ничего не вырастет. А когда на берег высадятся люди, остров будет терпеть их шаги, но все время ждать момента, когда они его покинут, чтобы вновь остаться наедине с ветром, не затихающим ни на секунду.

35

Саския

Облокотившись о перила верхней палубы «Сардама», Саския услышала голос Тобиаса, доносившийся сквозь ветер, треплющий паруса: «А вот “Малыш Давид”, самый маленький корабль флотилии. И, конечно, “Сардам” – видишь желтый флаг?»

Она улыбнулась. Глаза затуманились слезами.

– Вижу, Тобиас, – пробормотала она.

Порыв ветра взметнул ее