Дочери Батавии - Стефани Кунс

– Я встала у него на пути, – произнесла она. – Когда он шел на виселицу, я встала у него на пути.

– Все кончено, – сказала Саския тоном, каким ее отец успокаивал расстроенных пациентов. – Нет нужды… – Она чуть не велела Лукреции не терзаться, но вовремя осеклась. – Нет нужды переживать все заново.

Но ее подруга продолжала.

– Я встала у него на пути, – повторила она, – и у него не осталось иного выбора, кроме как меня выслушать. – Лукреция будто решила воспроизвести эту сцену, словно после многодневного молчания у нее наконец появились слова, чтобы выразить накопившиеся мысли и чувства. – Терпеть неприязнь других женщин было хуже всего, – сказала она. – Они возненавидели меня за то, что я покорилась. Я не могла позволить ему умереть, не сказав правду – я никогда не была его сообщницей. – Ее голос дрожал, глаза пылали. – Он поклонился, как будто мы встретились на улице. И сказал: «Мадам, вы ни в чем не виноваты. Я не сразу добился своего, и даже тогда – и после – вы оставались со мной не по своей воле».

Она уронила голову и закрыла лицо ладонями.

– Никогда не забуду его руки, – глухо произнесла она. – Перед повешением ему отрубили руки. Они упали на песок, как два куска мяса, и все равно я продолжала их бояться.

Лукреция подняла голову, но смотрела не на Саскию, а как будто сквозь нее.

– Он спокойно признался в своей вине и сказал, что я была с ним не по своей воле. Но перед смертью начал кричать и обвинять командора Пелсарта в несправедливом суде.

Саския не могла больше молчать.

– Такова была цель Корнелиса – оставить после себя много горя. Он лгал и до последнего пытался всеми управлять.

Лукреция подняла руку и швырнула чашку о стену каюты. Чашка разбилась, осколки разлетелись по полу.

– Я знаю, что он мной управлял! Но зачем ему понадобилось пытаться украсть мою душу? – Лукреция вскочила, однако ноги у нее подкосились, и она упала на кровать. – Прости, – продолжила она. – Ты не должна все это слышать. После всего, что тебе пришлось пережить, ты уже не ребенок, но тебе ничего не известно об извращенных желаниях мужчин. Я снова стану собой, дорогая. Но не сегодня.

Саския не стала спорить и укрыла дрожавшую Лукрецию теплым одеялом, подогретым с помощью глиняного горшка с углями. Когда она поднялась, под ногами захрустели осколки чашки.

– Почитать вам? – спросила она.

В ответ Лукреция простонала и произнесла:

– Что угодно, лишь бы не слышать его голос.

Саския одолжила у шкипера «Сардама» религиозный трактат. Взяв горячий уголек из глиняного горшка, она зажгла свечу и, держа ее над книгой, перевернула страницу.

– «Я верю, – прочла она, – что Господь дал мне тело и душу, глаза и все мои члены, разум и чувства. Он дал их и хранит».

Лукреция сморщила лоб.

– Тело и душу, – тихо повторила она. – Мне нравится.

– «Каждый день Он щедро дарует мне все необходимое, бережет от опасности и охраняет от зла».

Лукреция закрыла глаза. Саския вздохнула и продолжила:

– «И все это Он делает лишь из чистой отеческой божественной благости и милосердия, не прося ничего взамен. – Она понизила голос до шепота. – Так обращается Он даже с самыми… недостойными».

Саския тихо вздохнула. Лукреция наконец уснула, свернувшись калачиком, как дитя, и подперев рукой молочно-белую щеку.

Саския еще некоторое время читала молча, находя утешение в книге, но наконец отложила ее и взяла кусочек кружевной тесьмы, оторвавшийся от манжеты Лукреции. Тесьма была сделана из тонкого итальянского бобинного кружева, но порвалась в нескольких местах, и изящный узор испортился. Саския могла незаметно залатать прорехи и собиралась это сделать, но не сейчас. Пока у нее было никакого желания шить.

Если бы все можно было починить так же легко, как кружевную манжету.

Пальцы беспокойно теребили платье. Последний отрезок плавания не будет длиться вечно. Она боялась, что, когда он закончится, ее вернут дяде Беренду, с его бесстыдными руками и тихими угрозами. А ведь он даже не приходился ей кровным родственником… Что ждало ее в будущем? В голове мелькнула горькая мысль: что бы ни готовила ей судьба, она уже не невинна, она порченый товар. Но Саския тут же упрекнула себя за эти мысли. Господь желал ей счастья и любви, и, подобно Лукреции, у нее не было причин стыдиться.

– А знаешь, командор помиловал одного мятежника.

Саския вздрогнула, когда Лукреция неожиданно заговорила. Она повернулась к ней – Лукреция лежала все так же неподвижно, но теперь смотрела на Саскию.

– Помилованного и еще одного юного мятежника отпустят на Великом Южном материке, – голос Лукреции доносился будто издалека. – Они будут жить, но одному Богу известно, что ждет их на этой чужой земле. – Она села на кровати и вздохнула. – Что тебя гложет?

Саския помедлила с ответом.

– Я тоже думала о своем будущем, – рассеянно отвечала она. Когда Лукреция сказала, что командор передумал и помиловал одного из мятежников, у нее внезапно возникла идея.

Лукреция встала, обошла осколки чашки и налила вино в два кубка. Протянула один Саскии и села на стул.

– Я вижу, когда человека что-то тяготит, – сказала она. – Тревога нависла над тобой черной тучей, и это отражается на твоем лице.

Саския заколебалась. Но она знала, что Лукреция ее поймет.

– Прошу, продолжай, – попросила Лукреция.

Саския глотнула вина.

– Вы сказали, что я слишком юна и не могу понять ваше положение и… извращенные желания мужчин. – В горле застрял комок. Она откашлялась и отставила кубок. – Это не так.

Она отыскала взглядом пятно на половице и, уставившись на него, объяснила, почему не может вернуться к дяде. Договорив, взглянула на встревоженное лицо Лукреции и сморгнула слезы. Дядя Беренд их не заслужил.

Она напомнила Лукреции, что командор помиловал двоих мятежников.

– Мы знаем, что он способен на милосердие. Вы не могли бы попросить его не говорить, что я выжила?

– Моя милая девочка, – Лукреция так крепко сжимала оловянный кубок, что у нее побелели костяшки. – Я согласна, что отпускать тебя к дяде – великий грех. Но командор несет обязательства перед Ост-Индской компанией. Он не может допустить неточности в отчетах.

Саския зажмурилась, борясь с волной отчаяния.

Лукреция встала и начала расхаживать по каюте. Вдруг, не говоря ни слова, заколола волосы, взяла белую шаль и вышла в коридор.

Когда она вернулась, Саския впервые за несколько месяцев увидела улыбку на ее лице.

– Все будет так, как должно, – Лукреция села и сняла чепец. – Я напомнила командору Пелсарту, что он ничего не предпринял, когда во время плавания я подверглась жестокому нападению,