Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

Бомба все-таки упала не прямо туда, где была Оливия.

Эмма, пошатываясь, поднялась на ноги, поморщилась от боли в подвернутой лодыжке и, хромая, бросилась через улицу к дому.

Первый этаж был в огне – сквозь разбитые окна вываливались обугленные, светящиеся углями занавески, открывая взору бушующий внутри поток пламени.

Оливия была там, в этом пылающем аду. Совсем как Эмма когда-то вместе с папой.

Вопль боли вырвался из самой глубины ее истерзанной души.

Она потеряла отца. Она не позволит забрать и дочь.

Сердце оглушительно бухало в ушах, и все ее существо кричало: «Беги!»

Не раздумывая больше ни секунды, Эмма подавила в себе все инстинкты самосохранения и рванула сквозь пелену дыма прямо в бушующее пекло.

Когда-то это было чье-то уютное гнездышко, а теперь – горящий диван, обугленные обои, напольные часы, завалившиеся на бок, точно труп. От рева яростного, звериного пламени по спине пробежал холодок, несмотря на испепеляющий жар.

Этот звук она помнила слишком отчетливо – он преследовал ее десять лет. Тот день, когда она была во власти огня. Когда тот роковой пожар отнял у нее все.

Во рту появился знакомый металлический привкус, и разум оцепенел от ужаса.

– Оливия! – закричала Эмма, прорываясь сквозь морок воспоминаний и паралич страха.

Раскаленный воздух обжигал горло, прокладывая огненный путь к легким. Эмма сорвала с шеи шарф и обмотала его вокруг рта – точно так же, как папа обмотал ее одеялом в тот страшный день.

Она лихорадочно осматривала комнату, ища глазами заветный джемпер среди красно-оранжевых сполохов, которые щелкали, стреляли и заставляли воздух дрожать маревом.

Дым нещадно ел глаза, а от невыносимого жара казалось, что кожа вот-вот покроется волдырями. Но Эмма упрямо пробиралась вглубь здания, готовая на все, чтобы найти дочь.

Оливия была здесь. Эмма видела ее собственными глазами. И она не уйдет отсюда без нее.

Эмма снова позвала дочь, захлебываясь едким воздухом. Судорожный вдох перешел в надрывный кашель – она невольно втягивала полные легкие дыма, пытаясь глотнуть хоть немного кислорода.

Голова закружилась, тело сотрясала крупная дрожь. Она снова попыталась вдохнуть, но в горло хлынул лишь удушливый дым. Конечности вдруг стали свинцовыми; Эмма пошатнулась, и больная нога подкосилась. Она рухнула на пол, туда, где воздух был чуть прохладнее и можно было хоть немного дышать.

Она сделала глубокий вдох.

– Оливия… – Имя дочери вылетело на выдохе, слишком тихо, чтобы кто-то услышал, но это было все, на что хватило сил. Рев огненного зверя заполнял все пространство, обещая наконец забрать свою добычу.

Глаза закрылись сами собой – она не хотела видеть, как смерть приближается к ней.

Оливия…

Эмма с трудом втянула воздух – он был достаточно прохладным, чтобы заставить ее распахнуть глаза. Сквозь клубы дыма ей подмигнуло солнце.

– Очнулась, – сказал кто-то.

– Эмма. – Еще один голос. На этот раз знакомый.

Она отвела взгляд от солнца и, щурясь, посмотрела на Чарльза. Во рту пересохло, горло словно склеилось.

– Оливия?

Он сидел на корточках рядом с ней, бок о бок с медсестрой, у которой была раскрыта сумка.

– Ее все еще ищут, – мягко ответил Чарльз. – Помнишь, она убежала от свекров…

– Нет… Она была в том доме.

Тот дом!

– Она там, Чарльз! – Эмма вскочила так резко, что едва не упала снова.

Чарльз перехватил ее за руку – бережно, но крепко.

– Туда нельзя, Эмма, это опасно.

Здание было теперь полностью объято пламенем, превратившись в неистовый костер. Но Оливия была там! Прямо сейчас она могла лежать среди огня, захлебываясь раскаленным воздухом, как только что сама Эмма.

Гадая, где же ее мама…

Эта мысль заставила Эмму вырваться из рук Чарльза и броситься к зданию. Она успела сделать лишь два шага, прежде чем он снова настиг ее. Когда она попыталась увернуться, он обхватил ее – не в объятиях, а мертвой хваткой, удерживая на месте.

– Прости меня, Эмма! – Его голос был полон боли и сожаления. – Туда нельзя.

Внутри нее взорвалось что-то первобытное. Она набросилась на него как разъяренный зверь, извиваясь и брыкаясь, но его руки были словно стальные тиски. Она не умолкала, крича и корчась, пытаясь вырваться. Мать, сражающаяся за жизнь своего дитя.

– Пожалуйста, не надо! – рыдала она, умоляя Чарльза. – Пусти меня… пусти меня к ребенку!

– Эмма, нельзя… – Его голос сорвался, охрипший от чувств.

И тут раздался жуткий, протяжный стон – звук, отозвавшийся в самых глубинах души Эммы. Она слышала его лишь однажды – когда книжная лавка «Тауэр» сложилась сама в себя.

Чарльз оттащил ее назад в тот самый миг, когда здание начало рушиться. Эмма кричала, срывая голос, но ее вопль был полностью поглощен оглушительным грохотом: верхний этаж провалился внутрь, похоронив под грудой пылающих обломков все, что было внутри.

– Прости… – Руки Чарльза разжались, и силы покинули Эмму.

Она опоздала.

Эмма захлебывалась собственной болью. Она была почти осязаемой, реальной – казалось, яростный огненный зверь вырвал сердце прямо из ее груди.

Так оно и было на самом деле.

Оливия.

С ее копной каштановых волос и широко распахнутыми синими глазами, которые вросли в душу Эммы с самого первого вдоха. Идеальная, прекрасная дочь, которая всегда смотрела на мать с уважением. С любовью.

И Эмма ее подвела.

Оливия. С ее заразительным смехом, с удивительной добротой и состраданием, такими редкими для ребенка, с ее страстью к книгам и прекрасной жизнью впереди.

Они должны были быть вдвоем против всего мира.

Но мир победил.

Эмма медленно сползла на землю; протяжный, душераздирающий стон вырвался из самой глубины ее существа – из того места, что теперь было разбито навсегда.

Оливии больше нет.

Глава 50

– Эмма, – раздался голос Чарльза. Боль обрушилась на нее со всех сторон, но острее всего она колола в самом сердце. Эмма качнула головой: она не желала находиться там, где нет Оливии. Она погрузилась во тьму, из которой не хотела возвращаться.

– Прости, Эмма, – глухо проговорил Чарльз. – Я не мог позволить тебе…

– Ты все сделал правильно, парень, – отозвался над головой Эммы густой мужской бас. Правильно.

Она открыла глаза и увидела стоящего над ней пожарного. Тот положил руку на плечо Чарльза, сидевшего рядом с ней. Глаза Чарльза, покрасневшие и влажные от слез, блестели на почерневшем лице; он вытер их тыльной стороной ладони, лишь сильнее размазывая сажу.

В воздухе эхом отозвалась сирена – долгий, чистый вой, возвещающий об отбое. И хотя о начале налета их никто не предупредил, кто-то все же догадался подать сигнал о