В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

появилось в церкви желание уничтожить язычество, с той самой поры и возникла в православии смута, и с Петром Первым спустилось сверху окаянство, которому у царского двора не нашлось пререковы. И нынче, когда на горизонте вновь заклубилась гроза, церковь легко пошла на уловки дьявола и скинулась «под цифру». Поначалу патриарх Кирилл возмутился подобному предательству, когда с такой легкостью отказались от верховенства Слова, но тут же и сник (знать, пригрозили из тайного синклита: дескать, не перечь). И Кирилл, упрятав взгляд в седую курчу бороды, проглотил слово протеста. Действительно, что тут рычать, если правит Россией масонская власть Петра Романова, оседлавшего столицу.

Вот в этих случаях и приоткрывается мистика странных деяний, полных богоборческого смысла: диавол забирает власть не сразу и целиком, а уловляет тайно, огрызая пшеничный каравай веры понемногу, со всех сторон… Ведь не ввели же в управление Россией министра Слова, но министра Цифры, хотя у русского в уме всегда толклось подозрение к «цифре», как к ловушке диавола, и потому не было ей особого почета. За цифрой таился главный грех торгашества, ростовщичества и лжи, которую всегда презирал (пусть и втайне) православный человек; за цифрой легко спрятаться, ничего не объясняя; цифрой не поведешь за собою полки, как за Словом. Цифра – воплощенное коварство и явно ничего не объясняет. Церковь – жилище Бога-Слова; но оно вдруг вздрогнуло, легко покачнулось и едва не легло набок; и с неожиданным явлением министра Цифры как представителя «соперника самого Бога» невольно что-то стронулось и в русском национальном генотипе…

За Цифрой, как и за Словом простирается огромный мир мистики и тайных знаний, неведомых человечеству; кто-то считает его капканом дьявола, кто-то загадкой Бога, который через Слово уже сотни тысяч лет управляет народами. Но вот на мир древнего слова (язычество) ополчилась после крещения Руси новая церковь, с небрежением отбрасывая прошлое, как ветхую тряпицу, так и не объяснив свои намерения и умыслы, с которыми явилась в Дом племени русских скифов. А какие-то новые распутки, скрещения дорог, видимо, были обещаны, и теми путями, подсказанными Спасителем, мы и двигались, и вдруг толкнулись в невидимую стену «рая небесного» и замерли в нерешительности. Ибо дьявол-то предложил, возражая Исусу Христу, удовольствия, прелести, блаженство… и ад.

Церковь прикрылась своими обещаниями и заветами, как железными бронями, отыскав себе «вражинку» в отрочестве народа, в его верности самобытной истории, в которой Русь укрывалась, как в рыцарском неуязвимом плаще правоверия, спасаясь сама и сохраняя племена-спутники, приникавшие в долгом кочевье к голубоглазым белокурым русским скифам.

Иван Васильевич Грозный, первый русский государь, крепко возлюбил Христа и всегда готов был за него положить голову, но в Верхнем жиле двора обитали всякого рода сокровенные люди, – сказочники и нищие Христа ради, волынщики и скрыпотчики, былинщики и гусляры, но и ворожеи, бабки-шепчушки, песенницы и ворожеи, знахарки и калики перехожие по дальним землям, и, поднимаясь наверх, в людские палаты, царь каждого знал в лицо и каждого выслушивал, чтоб их нравоучения и побрехоньки вместить в свою душу. Хотя по признанию синклита это были совсем лишние «суеверные» люди, бросовый, отторгнутый от церкви народец, живущий со всякой чертовщинкой в груди. А они вот нашли гостеприимный приют у великого русского царя за пазухой: Иван Васильевич их любил, почитал и величил как ровню себе. С его смертью русская церковь заметно почужела, «отшатилась» от крестьянина, а копорюжник отодвинулся от храма и, спасая веру, ступил в огонь.

Церковь же народную любовь к природе обозвала суеверием, – самый искренний уважительный поклон матери сырой земле, морю и океану, на чем растет народная душа и чем крепится в бренном мире, в вечных хлопотах о хлебе насущном, опечатала «язычеством». Заботы о душе и о «хлебе насущном» слиянны и неразрывны, и мир невидимый и незабытный даёт ощутимую полноту жизни. «Суеверия» поморского Севера удивительно совпадают с мистическим миром Русского Жила и наполняют суровое быванье у Ледяного Скифского Океана цветными красками, особенно необходимыми в стуже, в ледяной бесконечной ночи, освещаемой лишь вспышками затяжной пурги, когда вой ветра– полуночника с северо-востока заглушает всё живое на «сендухе», спрятавшееся в снежных застругах и по разлогам Индигирки. Как и во всяком углу Руси, где потаенно притулился русский поморец-кочевник, есть свои, родные, невидимые соседи из сказочного мира, которых надо уважить, дать едишки, лоскутки и покромки на скромное платьишко, клок меха, обрывок шкуренки, чтобы «баба-шулюканка» справила себе на зиму шубейку или сшила коротену, цветной сарафанишко на Пасху и Рождество. У меня, к сожалению, мало места, чтобы порассуждать о мистике понизовья. И всё же стоит вспомнить долгую, многовековую поклончивость «суеверов», жителей «сендухи» в Колымском крае к «не нашим», где мерою пространства от зимовья до следующей заимки в любую сторону не менее пятисот верст. Такие дикие земли возлюбил однажды мезенский кочевник. В годы, когда канули города, слободы, десятки тысяч деревень, сел и погостов, погибли в войнах миллионы соплеменников, унося с собою в могилу живую память, на восточном краю России прозябала никому неведомая старожильческая суеверная мезенская община бродников-староверов, утерявшая родину, не знавшая, что их дальние предки ради Христа ступили на костёр, но удивительно сохранившая родовое слово и старопрежний уклад.

Ещё в восемнадцатом веке по Мезенской волости бытовала легенда, что на Матке в гранитных пещерах жили прежде железнозубые люди с железными носами. Слухи об обитателях Новой Земли ходили среди промысловиков. Такие люди, оказывается, были известны и в понизовьях Индигирки как еретики-упыри. Они скрывались в тайге, питались трупами, не брезговали и живыми людьми. Появляются обычно ночью, когда заря потухает; в это время бродят и «заайданят» (буянят, разбойничают. От слова айдан-майдан. – Авт.). Могут в избу залезть, там погрызут в ларях, скребут в сусеках, в сенях, стучат в подоконьях, шалят, проказничают, бегают, шумят.

Еретик гоняется за припоздавшим путником; чтобы спастись, надо сбросить «лопоть» и поклажу, ремни с нарты. Пока еретик борется с вещами, можно убежать. «Ну, у кого собачки плохие – уйти не могли». Исчезает еретик летом, когда свет круговой. а «свет – смерть ему».

Еретики – это, наверное, древние славянские навьи души мертвых врагов, упыри, вампиры, навки. Защититься от навий можно было только в своей избе.

Еретик – упырь, вампир, пьющий чужую кровь, нынче перекочевал из глухих суземков в города, в людское сонмище, где легко притвориться человеком и затеряться. Но выдает себя в нашем противостоянии с людьми другой веры, иных убеждений; или обнаруживает себя на стороне тех, кто предал святоотеческие идеалы, продался за тридцать сребреников. Короче: еретик – человек дрянь. Еретик – это не суеверие, а живой дух во плоти,