В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Мне родина моя какой кажется прекрасной! Тихославная Двина, родимая северная речь, прекрасное зодчество. Отцы и праотцы там лежат. А меня отнесло от родимой стороны… Забвени буди десница моя, пусть иссохнет язык мой, если забуду тебя, родина моя прекрасная».

Каждый раз пишет Шергин последними исповедальными словами, ибо слепому одинокому старику невозможно исправить текст и смысл, чтобы верно исполнить задуманное и прислониться к последнему слову, остывшему на бумаге. Воистину, излетевшую из-под карандаша буквицу уже не вырубить и топором.

Ровный слог, никаких пылких «наущений», простота изложения, но что-то неисповедимое, непонятное так покоряет душу, что глаза взволнованно тускнут и наполняются слезою. Это глубокая, редкая искренность берет в плен, и монах в миру Борис Шергин уже надолго не отпустит, повязав руки невидимыми опутенками, так плотно припустив к своему любовному сердцу.

Много ездят писатели, много пишут о Руси, порою пламенно, нежно, любовно и доходчиво, но вот нет этой шергинской музыкальной струны, простота куда-то бежит прочь, пугаясь навязчивой словесной суеты литератора. Нет, братцы мои, уже не явится на свет божий второй Шергин, хоть бы и малое его подобие.

Судьба поморов-насельщиков, занесенных судьбою в Русское Устье к самому-то восточному провалищу, откуда вдруг, неведомо где блуждая, всплывает в небо радостное солнце – коч под рыжим ровдужным парусом, вырвавшись из гранитных объятий мохнатых великанов Джуджи и Маджуджи, расплескивая потоки огня, чем-то невольно напоминает сиротский затвор северного краснопевца Шергина, последнего русского былинщика с берега сказочного Гандвика.

Поэт Сергей Марков, отбывавший ссылку в Мезени, автор знаменитой книги о русских землепроходцах «Земной круг», начинал как поэт:

Кто же ты, что в жизнь мою вошла,

Горлица из древнего Орла?

Любушка из тихого Любима?

Не ответит, пролетая мимо,

Лебедь, будто белая стрела.

Или ты в Архангельской земле

Рождена, зовешься Ангелиной,

Где морские волны с мерзлой глиной

Осенью грызутся в звонкой мгле?

Зимний ветер и упруг и свеж,

По сугробам зашагали тени,

В инее серебряном олени,

А мороз всю ночь ломился в сени.

Льдинкою мизинца не обрежь,

Утром умываючись в Мезени!

На перилах синеватый лёд

Слабая снежинка упадёт —

Таять на плече или реснице.

Посмотри! На севере туман,

Ветер, гром, как будто океан,

Небом, тундрой и тобою пьян.

Ринулся к бревенчатой светлице.

Я узнаю, где стоит твой дом!

Я люблю тебя, как любят гром,

Яблоню, сосну в седом уборе,

Если я когда-нибудь умру,

Всё-равно услышишь на ветру

Голос мой в серебряном просторе!

(1940)

Эти художественные тексты удивительным образом подвернулись под мою руку и совпали с чувственным накалом и духовной основой моей столь необычной книги размышлений о моей родине, мезенском поморе и его подвиге «Груманланы». Так радостно, с такой влюбленностью в русскую историю ничто не писалось за долгие годы моей писательской судьбы. Значит, эта книга пятьдесят лет поджидала меня, и я долго, мелкими шажками, ощупкою, как мезенский помор, бредущий суземками на восток, превозмогая жизненные тягости, попадал через три столетия в те же таинственные края русского прошлого и разглядывал духовными очами никогда не виденные мною неторные, гиблые путики моих предков.

И как бы исполнилось вдруг завещанное, неведомое прежде назидание художника– былинщика Шергина, которое я, ещё совсем глупый человеченко, пропустил мимо глаз в молодые свои лета: «Тот не художник, кому за сказкой надобно ехать в Индию или в Багдад…» (Как чеканнно сказано, словно бы выбито булатом по граниту. – Авт.)

«Ежели твоё упование есть любовь к красоте Руси, то “эти бедные селенья, эта скудная природа”, – радостное “извещение” несут твоему сердцу».

Эти чувства и легли в мою душу (жалость и сострадание к несчастным послевоенным вдовицам), ещё задолго до свидания с Борисом Шергиным, и стали теми дрожжами, на которых неожиданно вызрела моя тяга к писательству и не покидает до преклонных лет.

* * *

Вот сорвались эти признания ни к селу ни к городу, словно бы какой кощунник дернул меня за язык, чтобы затмить суть исторического сочинения.

И вот всегда так, братцы мои: стоит лишь сбиться с мысли, заговорить о стоянии человека меж небом и землею, и тут же выскочит из подполицы пятистенка крохотный шулюканчик с бабий наперсток, а образом ну чистый тебе мужичок, неведомо в какую минуту проникший в Рождество в чуланы и кладовые, чтобы пограбить у хозяина «едишки», – и давай, разбойник такой, цапать хозяина за нижнюю губу, искажая проказами душевные чистые смыслы; вот натворит кудесов, повыхаживается, чертенок, над православным, вгоняя его ум в черный туман и растерянность, а после, негодник, нырь обратно в ледяную прорубь – и был таков. Ты на студеной земле бедуешь на семи ветрах-заморозниках без «едищки» и дровец на истопку, а он, шулюканчик, на дне Индигирки под прозрачными водами жирует с нельмушками, муксунами и чирами, ведет посмешки и побасенки о дурном русском племени, забывшем все природные смыслы, путаясь в своих соплях.

Но если «шулюканчики и пужалки» так отвратительны, и ничего от них нет путного, то почему же народ так держится за коварных невидимых «обольстителей» всей душою, не отпускает от себя, и не только боится расстаться, но даже поваживает в особых случаях к своей груди, подкидывает «едишки» – хлебца и мясца, вывешивает юколу в углу дома, дарит цветных ленточек, покромок и лоскутьев, оставшихся у хозяйки от кройки и шитья.

Церковь многие столетия грозится покарать неразумный народишко, отлучить от причастия и исповеди за мерзкую дружбу с «шулюканчиками», вывести на чистую воду это поганое «язычество», выставляя жителей зазеркалья в самом безобразном образе, но наша кикимора, таёжная девка, и «шулюканчик», выслушав угрозы церкви в свой адрес, под шумок ограбит кладовую индигирца, да и нырь обратно под лёд реки – и был таков; попробуй, достань негодника. Тут, братцы просвирники, сколько ни лайся, но лишь руками разведешь, да раз двадцать осенишься крестом, когда вдруг услышишь в подполице странный шум и ворчание: «Ужо вот тебе, покажу я кузькину мать крестивый батько, если будешь ишо лаяться». Ну как тут сонному попу не всполошиться…

Беда православия в том, что не может церковь никак уняться, упирается рогом против «язычества» уже более тысячи лет, не желая понять, что Бог пришел на землю в образе Слова; ибо сначала было Слово, и Слово было у Бога. Когда