В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

охочих людей, отсюда в столицу везли треть государевой казны, миллионы соболей и всякой другой пушнины. Золотая лихорадка из Мангазеи, с Обской губы и полуострова Ямал скинулась на Лену. Мезенские «топорники» шили кочи, лодьи, карбаса, насады, шняки и кочемары, бурлачили по сибирским рекам, иные садились на пашенку, чтобы кормить казачество хлебом.

Устье Индигирки напоминало длинную гранитную трубу в тридцать верст, сжатую перекатами и порогами, каменными лбами; вода, вскипая в безумстве желанной воли, мчалась к океану, превозмогая множество циклопических переград, и подняться из океана в устье реки было невозможно. Потому команды кочей с Яны миновали Индигирку, шли сразу на Колыму в Нижнеколымское зимовье, где Кирилл Коткин (мезенец) поставил острожек, куда и сел колымский воевода Василий Пушкин. Вот и попадал путевой народ на Индигирку пеши и лошадьми, как бы случайно, минуя таможенные заставы и церковные власти, перетаскивая коломенки, карбасы и «ветки» с Лены на Яну, оттуда через Камень на Собачью реку.

Но когда стояло долгое немирие (князцы не собирались терять волю), поставить поселение русским людям в понизовье было невозможно при всём старании, да и трудно бы пришлось их оборонять, живя в постоянной осаде. Многие казаки были поизранены, изголодались (осталось одно костьё), обремкались, скитаясь по гольцам и дикой тайболе, потеряли, ночуя на зимней «сендухе», последнее здоровье в поисках «больших неясачных мужиков», в постоянных стычках с «иноземцами» по десятку лет и более того, нуждались в заботе и деньгах, измерзлись костьми, поиструхли плотью, а возвращаться некуда. На далекой родине в помезенье родители померли, и никто их не ждал. Им хотелось семьи, покоя, детишек, вот и вырос в среднем течении реки оприютивший «казаков за штатом» город Зашиверск, а жители его были записаны в мещане.

Постепенно князцы осознали, что без Москвы им не выжить, не держать власти над племенем, разнесёт в лоскутья бесконечная раздорица и дрязга, и к 1650 году вышло замиренье, вот в это время и возникло (так мне думается) Русское Устье; в ту самую пору, когда спускалась с Байкала в Анадырь на смену целовальника Семена Дежнева военная команда картографа Курбата Афанасьевича Иванова (мезенца).

С тех туманных дней сменилось четырнадцать поколений, и от тех, кто первый остался в понизовье «сел на сендуху» – не осталось следов, местные из Русского Устья запутались, откуда пришли их предки и в каком году, скидываются на всякие весточки, досужую молву, на побасенки «одна бабка сказала», а знать-то свою родову хочется, вот и путают быль с преданием, а сказку с легендой.

Никто из Новгорода не бежал водою на кочах от Ивана Грозного, ибо Великий океан был запечатан льдами, да и в торговом городе, промышлявшем ростовщичеством и грабежом, кочей не строили, а шили коломенки, речную посуду, бродили по тайге и по большим рекам, «отеребливая» торговых людей, а Иван Третий и вовсе окоротил замашки вольного города, разбив на Шелони их рать в десять тысяч воев, отобрал окончательно богатую золотом Великую Пермь под своё начало.

Из новгородских «груманлан» остался в истории лишь Иван Старостин, в юных годах съехавший с родителями в Великий Устюг, а возмужав, подался на коломенке Северной Двиною и морем в Соловецкий монастырь. Трудился в обители послушником несколько лет, потом, сшив кочу, стал плавать на звериные промыслы на Большие Буруны (Грумант). Овдовев, Старостин поселился на острове Малые Буруны и четверть века, до самой кончины, прожил в одиночестве, занимаясь промыслом, не теряя бодрости духа и сердечного веселья.

Новгородцы океаном на Восток не плавали, ни от кого не бегали, но «денежные тузы» постоянно устраивали заговоры против Москвы и мечтали скинуться под поляков; великий князь Иван Третий и царь Иван Четвертый (Грозный) сделали им вразумительную «перетыку», оборвали «шатания» и усадили на своё историческое славное место.

Первые поселенцы ещё не были старообрядцами, эту печать вместе с клеймом на лбу – «вор» русским ревнителям веры поставят чуть позднее: это были обычные православные христиане, христовы дети, как и всё крестьянство средневековой Руси; а шатания начались в середине шестнадцатого века, но через сто лет, при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне, окончательно вылезли наружу во всей грозе и раскололи великую империю Ивана Васильевича Грозного. Тогда начались жуткие прения, в борьбе за русскую веру был сожжен в деревянном срубце на берегу Москвы-реки епископ Павел Коломенский, а на его место вероучителя и проповедника заступил протопоп Аввакум. О расколе в русской церкви первые поселенцы, наверное, и не слыхали, если не знали телеги и колеса, как выглядит корова и житний колос. Но когда пришли в зимовье из «сендухи» братья Котовщиковы, может, они-то и стали, видимо, первыми ревнителями староверия в зимовье Русское Жило (это всего лишь мои догадки). Но о религиозной стороне в Русском Устье почему-то все ученые умалчивают, хотя в ней – то и скрыт главный стержень упорного стояния в русском языке. Ибо по русскому правоверию сначала было Слово, и кто крепился в Слове, тот держался и в Боге. Вот почему в устье Индигирки хранится русская (поморская) «говоря» давно минувших лет.

Чьи фамилии первых поселенцев поминают жители Русского Устья? Струковы (Стрюковы, мез.), Воронцовы (мез.), Чихачевы (мез. вол.), Шелоховские, Голызинские, Киселевы, Куракины, Черемхановы, Рожины, Шкулевы (мез.), Котовщиковы, Щелкановы. Их потомки живут на «выселках» России до сих пор.

Много досюльных старожилов-мезенцев из знаменитых фамилий покорителей Сибири стали мещанами Зашиверска – «столицы Ледяного Востока» на двести лет. Иные, не менее славные груманланы, вернулись к Ледяному океану, но большинство вообще выпали из русской истории, молчат в архивных завалах. Четырнадцать поколений глубоко закопались в безгласные пучины времени, и едва ли найдутся охотники вызволить их из забытья, где они погрязли по нашему равнодушию.

16

Боже мой, что творит с нами наша невидимая восторженная душа. Вот читаю Шергина, случайно натолкнувшись на его строки воспоминаний, и волосы шевелятся на голове от умиления и невольного восхищения; каждая строка давно знакомого шергинского текста удивительно совпадает с моим сердечным чувством, когда вызволяю из пучины небытия земляков-мезенцев и возвращаю из Русского Устья на далекую родину.

«Моё упование в красоте Руси. Бродит карандашом слепой Борис Викторович Шергин по бумажному лоскуту, отлетая памятью в далеко утекшее прошлое, взглядывая блеклыми голубыми глазами в заплесневелое полуподвальное окно, завешенное шерстяным солдатским одеялом. Над московской улицей осиянное солнце, под потолком над головой писателя тускло горит голая лампочка, совсем ненужная хозяину. И, живя в этих бедных селениях, посреди этой скудной природы, я сердечными очами вижу и знаю здесь мою заветную красоту… Вот выпадет первый снег… Белая земля,