В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

как родного, и всё происходит просто, с редким доброжелательством, безо всякого притворства, особенно если человек прибыл издалека, с добрыми намерениями и поклончивым сердцем. Душа русского понизовца чувствует благожелательность с первых же секунд и отвечает на них заботами по усвоенному от предков правилу.

Хозяйка кормит-поит гостя, направляет ему постель, освобождает место, усаживает в передний угол, смахивая с лавки невидимые крошки, обряжается почти молча, немногословно (так принято в Русском Устье), чтобы не докучать уставшему гостю: она знает – всему своя пора, разговоры и расспросы начнутся после, когда человек придет с дороги в себя и согреет вытью нутро. В Русском Устье слово «любить» употребляется крайне редко, словно бы его и нет в обиходе, будто пристало из чужого словаря. Понизовец «жалеет», и это чувство порою куда сильнее и глубже раскрывает то довольно поверхностное свойство любви. Полюбил и скоро разлюбил, даже возненавидел, вдруг разглядев что-то неприятное для себя. А жалость куда сокровеннее, крепче и ближе ко Христу, хотя церковь вроде бы и стоит на любви, а на жалость не отзывается. На Устье говорят про доброго гостя: «Мы его шибко сильно жалеем». (Вся фраза из мезенского говора.) Про того, кто привернул мимоходом, говорили: «Этот на огонь приезжал», или, если гость был докучливый, самохвал, посетил запопутьем, от безделья, лишь бы время скоротать, когда хозяева утонули в заботах, про такого гостя нехотя объясняли: «Да, приезжал тут, себя показать».

Русские кочевали по Сибири без женщин, и когда прижимала холостяка нужда, то брали с бою «погромных жёнок»: юкагирок, якуток, ламуток. Иные сватали девку из «иноземного племени», крестили и заводили семью. У промышленника Попова (холмогорца) была на Камчатке «погромная жёнка», она и рассказала, как погиб отважный поморец. А Семен Дежнев дважды венчался на девицах, и были у него два сына. Приказные и воеводы обычно пускались в тяжкий путь по службе семьями (с чадами и домочадцами), и все они переносили добровольную тягость сибирских долгих путей. Дорога до Якутска порою занимала год, а то и больше. Парни из Русского Жила (так называлось зимовье поначалу) старались взять невесту с Колымы из Походска иль Анадырского острожка, где жили русские казачьи семьи. Хотя правила в Русском Устье были строгие, по древнему уставу, но частенько девицы, как ни стерегли их матери, наживали детишек до замужества и звали их «девьими», «прижитыми», «заугольниками», «сколотными».

Алексей Чикачев припомнил случай:

«Известная на Индигирке красавица, певунья и плясунья Агафья Шкулева принесла третьего “девьего” ребенка; все дети у неё были от разных отцов. Староста Устья решил примерно наказать разгульную девицу розгами в съезжей избе при всем обществе. Перед поркой Агафья запела частушки и так задорно ударилась в пляс, что очарованный девушкой помощник исправника отменил наказание».

Выйти замуж «самоходкой», без согласия родителей («уйти ногами») случалось редко и считалось на Устье для девушки позором. Когда женщины бранились даже и через много лет, то невольно напоминали соседке её девический позор: «Я не ногами, как ты, ушла (убегла), а с тятиного благословения».

Я уже достаточно предъявил веских доказательств, откуда и кем строилось Русское Жило на краю ледяной пустыни, на лукоморье Скифского океана (язык, быт, обряды, промысла и ремесла – всё то, главное, что и составляет сущность русской жизни).

Мезенская волость в шестнадцатом веке была землей обетованной для былины– старины, сказанья, причета, песни и плача, сказки, заговора и даже по словесному наполнению и звучанию, по красочной палитре «говори» можно легко представить, кто ставил заимку.

В Русском Устье на девишнике исполняли двенадцать песен:

Не стук стучит, братцы, во тереме.

Не гром гремит во высоком.

Благословляется дочь у родной матушки:

«Благословите меня во злат венец,

Благословите меня с суженым».

Тут невесте расплетали косу и пели:

«Тут расплакалась душа красна девица

По своей девьей красоте.

Час тепериче русу косу не чесывать,

В золотой куст не переплетывать».

Когда жених с друзьями и тысяцкий приезжали за невестой, их встречали песней:

На дворе, дворе, Ивановом дворе,

Вырастало кипарис-дерево.

Слеталися девять соколов,

Со десятой бел крыльчат (кречат) сокол,

Съезжались девять боярей,

Со десятой князь молодой.

Выходила тут его суженая,

Золотым кольцом обрученная.

Она мылася и белилася,

В чисто зеркало смотрелася,

Резным гребешком чесалася.

По обычаю тысяцкий должен выкупить невесту. В это время подруги поют:

Не выпорхай, птица, из гнездышка,

Не выходи, наша душечка, из терему.

Невесту везут на собаках в церковь. На свадебный стол обязательно подавался запеченный лебедь и вареная кость от лебяжьего крыла, которую жених должен сломать руками, показывая силу и удаль.

* * *

Может, я и зря тщусь рассказать русскоустьинцам, откуда они взялись у Ледяного Скифского Океана, недалеко от тех мест, где охраняют страну тьмы Джуджа и Маджуджа, страшенные великаны. Может, их нисколько не обрадует, а даже и опечалит, что их корни не в Великом Новгороде, «сожранном ростовщиками», а в вольной Мезени, родине русского поморья, над которой дозорит звезда Кол (Полярная звезда), всем звездам мати… Земле-хранительнице русского слова и древней веры. Это у нас на Усть-Цильме живут общиною ваши предки-старообрядцы.

Я предполагаю убогим умом своим, что военный отряд Ивана Реброва не стал бы обживаться в понизовье Индигирки, в окружении воинственных «иноземцев»: половина его отряда была перебита юкагирскими конфедератами, свой острожек (ясачную избу) атаман оставил язычникам, разрушив бревенчатый чеснок и с великим трудом вернулся в Якутск. На помощь ему приходил Посник Иванов, героически бился с юкагирами, потерял всех лошадей, сшил кочи и утащился вверх по воде в верховья Индигирки. В эти же годы (1638–1647) побывали на Индигирке Дмитрий Ярило (Зырян), Виктор Катаев, Семен Дежнев, Иван Беляна, Второй Гаврилов, Михаил Стадухин, Кирилл Ружников, Василий Власьев и многие другие – большинство мезенские груманланы. Морской путь от Лены до Анадари был «натоптан». Плавали множество кочей купцов, промышленников, военные отряды, царские приказные, целовальники и просто гулящие охотники и кочевой люд, который от Мангазеи и Оби скинулся в поисках удачи на самый Дальний Восток. Везли на Колыму и обратно на Лену не только богатый ясак с инородцев, но всякий товар, в котором нуждались тысячи переселенцев и «иноземцев».

В то время, когда Мезенская волость погибала от внезапного нового оледенения и от голода, разорились и опустели сотни деревнюшек и погостов, – дальняя Сибирь кипела от наплыва