В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

по реке и протокам ледяные ропаки, что и на родной Мезени, веют те же ветры (полуночник, побережник, сток, обедник, шелоник, летник сивер-заморозник, и ещё десятки названий), над головой светит та же «Кол-звезда» (Полярная звезда), по которой охотник-зверобой выправляет свой путь, словно никуда и не отъезжал от Белого моря. Но за тысячи верст на родине остались незабытные Кулой, Кола, Колгуев, Канская земля, Матка, Зимняя Золотица, Летняя Золотица, Мегра и Печора; сквозь названия рек и земель просвечивает забытое предание, мистическая арктическая история, русский дом, в который упирается тот самый утверждающий «Кол» – незримый духопровод от обители Бога к русской избе, невидимая, но ощутимая хребтина мира. Господи, как чудно всё устроено и непостижно, и никакого ума не достанет нам, несчастным пигмеям, чтобы оживить хотя бы крохотную часть заповедных посланий на землю от давно минувших племен. А подсказки-то есть, что мы, русские скифы, – сердцевина, божья отрасль единого человечества.

Первые груманланы пускались на восток по Полярной звезде, и этот Космический Кол, вбитый во льды океана, сопровождал их на всём пути, пока по какому– то вещему знаку не сказали груманланы себе: тут наш дом. Мы не можем сказать, кто были первые поселенцы, пришли ли они морем из Якутска, иль бежали вниз по Лене от царской таможни, иль брели до вершины Яны-реки через Камень, заметая следы; случилось то ещё до смуты на Москве, а может, после казни на костре епископа Павла Коломенского, восставшего против раскольника патриарха Никона. Время замывает все приметы…

Но говорят архивные свидетельства, что когда братья Котовщиковы случайно попали в низовье Индигирки, на правом берегу притока стояли шесть изб. Были они рублены из плавника иль из кондовой лиственницы, сваленной под Зашиверском, нам неизвестно, только дошли слухи, что православные сразу заживались основательно, по-крестьянски, думая тут, в потаённом месте, собрать свою общину. Наверное, уже случилось замиренье, «большие юкагирские мужики» признали царский ясак, обложенье песцами и соболями не показалось таким уж обременительным, чтобы из-за него лилась кровь, иначе воинственные чукчи и юкагиры распластали бы незваных гостей на полти, помня прежние обиды; тогда, освобождая сородича-аманата, ставили острожки напротив казачьих зимовий и садились в многодневную осаду– оборону, вытесняя с Индигирки незваных белых пришельцев…

Избы рубились поморского покроя – пятистенки, но с плоской кровлей, крытой дерном, а значит, без охлупня с головою коня, оленя или петуха (солнца), оповещающих, что здесь живут «солнечные» люди, поклонники Бога Огня, Христовы братья. Наверное, двускатную крышу новоселам было сложно огоревать в безлесном крае. Но ставили житьё как мезенские поморы, почитавшие величавость, красоту и единство рода, когда вся огромная семья сбивалась в одном крове, как бы в острожке за стенами.

Наверное, поначалу в Русском Жило никто и не задумывался о прежних украсах быта, не до того было: эти душевные струны заиграют куда позже, когда новосёлы приникнут всем сердцем к «сендухе», к морозам за пятьдесят, к «скотине (вместо коз и коров на дворе десятки ездовых собак, вместо заготовки сенадобыча рыбы), к завальным снегам по самую дымницу, к бездорожице, к «вражинкам и шулюканам», к охотничьим путикам в двести вёрст; и, поклонившись Христу и Николе Поморскому, начнут привыкать душою, станут частить мезенской «говорей», перемежая речь вскриками и заливистым смехом; это к «иноземцам» прибыли новые древние хозяева этих угодий, с которыми придется жить в будущих веках вроде бы рядом, но редко смешиваясь кровью, осторонь, за невидимой стеною. Но прежней отделки избы, превращения её в хоромы уже не будет; некому любоваться и брать в пример… Хотя и незабытны прошлые родовые плотницкие работы, требующие точности глаза, верности руки и любовной души. Конечно, не каждый мог срубить хоромы у Белого моря в два жила и в шестнадцать окон, с подизбицей и мостом в другую половину, с огромной поветью и бревенчатым взвозом, куда свободно вьезжала лошадь с возом сена; кто победнее, у кого мало мужиков и много девок, особенно вдовы, и поморы шибко смиренные, характером кислые, не привыкшие рвать жилы, те тоже обходились избенкой в три окна и стайкой для овчишек, да курною банькой по-черному, чтобы смыть с себя (охитить) житейскую копоть.

Но иные, гордоватые и прожиточные, старались поставить дом на посмотрение и на похвальбу, чтобы каждый, глядя на хоромы, отвесил от восхищения нижнюю губу до подзёбка, да так бы и застыл в угаре, забыв захлопнуть рот.

Знать, было на что глянуть.

Да, в новой избе не было ухорошек: после долгого блуждания по Сибири, рискового пути океаном иль скитаний глухой тайболой, в поисках спасительного места, где бы можно скрыться от властей, первая мысль была у помора-старовера, как бы скорее зайти под крышу, когда на носу суровая зима.

Это по Мезени-реке кто позажиточней старались «нарядить» избу в приличное платье, всем на зависть, затеивая, как девке на выданье, всяких ухорошек: курицы, полотенца нарезные, или расписные, окончины, балясины, балкончики, свесы, карнизы, вереи, гульбище, подзоры, ставенки, кованые крюки и ручки, все ухищрения домашним для басы-красы, деревенским на любование, а хозяину на божеские труды; есть где разгуляться душе и навостренному топоришку.

В Русском Жило на задах пятистенка ставили из плавника несколько амбаров для хозяйства и «едишки», в избе делали выгородки для сеней, горницы, ход в верхнее жило, двери все плотные, с подбоем из оленьих шкур, чтобы не вытягивало тепло; в зимнем помещении по обеим стенам широкие лавки для спанья; в красном углу на восточную сторону божница для иконы старого письма и святоотеческих книг; у входа камелек с правой стороны, как у чукчей. Оконные рамы держались на задвижках из мамонтовой заморной кости, вместо стеклин – слюда. Но в зиму рамы убирали, вставляли толстые льдины, вырубив на ближнем озере. Окна потели, покрывались накипью, и каждое утро его скоблили детишки или хозяйка ножом, а снаружи сметали голиком (опахивали окошки), чтобы впустить в жило свету, пока не пройдет долгая, в четыре месяца, полярная ночь. (На Мезени тоже «чистили окошки». Стёкла отпотевали от мороза, за ночь в порошки – канавки по низу рамы – натекало много воды, и мы, ребятишки, аптечной грушей откачивали потоку.)

С годами Русское Устье разбежалось вдоль протоков Индигирки, вместо большого села с церковью на площади (как водится на Матёре) – проросли из тундры двадцать девять заимок (под общим названием), в каждой от двух до семи дворов. Наверное, «скрытни» зависели от промысловых угодий: хотя «сендуха» огромна во все стороны света и народу-то не ахти, но уловистых мест на счет, потому тоня и промысловый путик переходили по наследству,