В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

старожильцы Русского Устья. Николай Габышев знал, что в понизовье Индигирки народ пришел с Поморья, говорит на мезенском языке, и мне написал об этом; но почему-то не заявил о своём научном открытии. Если Габышев много лет занимался фольклором жителей Индигирки, но не написал о своей находке, значит, был какой-то негласный запрет упоминать, что народ пришел в Колымский край с Зимнего Берега Мезенской волости, заселились походники строгой православной веры, с героическим духом и знаменитой историей, – те самые безымянные герои, кто составил славу отечеству. Я их уже не раз вспоминал и в первой книге, и в этом томе. Зачем ставили препоны правде и тем принудили староверов Мезени закрыться в глухую оборону, в «духовный острожек», уйти в молчание?

Ученые уверяют, что слово старожильцев Русского устья идет из семнадцатого века; значит и на моей родине простонародная речь из того же сундучка, долго, бережливо хранившегося в Мезенской волости: только много богаче, цветистей, метафоричней, исполненная поэзии, природной и исторической глубины; родина былины, сказания, заговора, сказки и народной песни. Двести томов записали «трудники»-фольклористы и этнографы на «машину с трубой», сто лет не вылезали с берегов Мезени, Печоры, Пинежки, Канина и Ледяного Скифского Океана. Одна Марфа Крюкова из Зимней Золотицы, имея удивительную память, знала больше стихов, чем Гомер; стопа записей былин в её исполнении была выше двух метров. Но захватили в историю лишь малую толику из её поэтического багажа. А Марья Дмитриевна Кривополенова из деревни Кевролы, что на Пинежке, а род Шуваевых с Кулоя; а сказительница Голубкова с Печоры; а Момезенье, где в каждой деревнюшке, которых и не перечесть, веками исполняли былины и старины свои певуны…

Поклон Алексею Чикачеву, который много сделал для сохранения в национальной истории Русской Индигирки, не дал ей потухнуть в забвении, но странно, что и он не упомянул моей родины, но, как и все «копальщики», уткнулся в Великий Новгород, поддавшись академическому «косоглазию». А ведь даже при внимательном прочтении бесхитростной песенки, судя по скрытой интонации, может быть, и она прибыла из Мезени. Ведь что-то подобное мы пели ещё в школьные годы.

Туча с громом пролетела,

Три дня ровно дождик лил,

К нам приехал гость нежданный,

Знаменитый господин.

Он, родимый, пред полками

Сам ружьем солдатским правил,

Сам он пушку заряжал.

Тут одна злодейка-пуля

В шляпу царскую впилась,

Знать, убить его хотела,

Да на землю улеглась.

Видно, шведы промахнулись,

Император усидел,

Шляпу снял, перекрестился,

Снова в битву полетел.

Стихи не бог весть какие, верноподданнические, о Петре Первом, который будто бы под Полтавой в битву полетел. Царь прибыл, когда шведы были уже разбиты наголову. Никогда в атаки Петр не летал, а больше «кудесил» (да и нужды не было кидаться под пули), потому что император родился физически немощным; разве что в детстве показывал себя героем, когда играл в войнушку с шутейным полком и плавал, ещё ребёнком, на царском ботике во дворовой луже, воображая себя морским волком. Вся героическая биография императора – это легенда и сказка, сочиненная царедворцами.

А может, я и заблуждаюсь, ибо при новом прочтении уже не увидел схожести с поморским фольклором. Присутствует какая-то вольность стиха, придуманного, наверное, московским или питерским гимназистом; нет той торжественности, суровости напева, сказовой глубины, связи с природой, – вот и получилась нескладеха-побрехонька, «написанная на коленке», с заявкой на историзм, безо всякой религиозной подкладки, чем обязательно отличались былинные изустные тексты Зимнего Берега. Стих сочинял за рюмкой спотыкача какой-то безунывный молодой грамотей, под легкомысленный напев «чижик-пыжик», не имевший и капли неприязни к властям. А завёз в Устье, быть может, ссыльный Зензинов иль кто-нибудь по торговой братии из срединной России…

Но вот в этой грустной песне слышен прямой мезенский мотив:

Стихни ты, ветер, с полуночи

С подвосточной дальней стороны.

Ты разбрызгай крупен дожжик,

Промочи ты грязь земли.

Гробова доска откройся,

Ты восстань родная мать.

Со мной ты реченьку промолви,

Свой прекрасный разговор…

Знать, эту песню составил былинщик-понизовщик, примеряя к горестному чувству школу мезенского плача-причета: мне так и слышится голос вопленницы, причитающей по мужу, пристально глядящей в его побледневшее каменное лицо, часто наклоняясь над ним, но боясь уронить нечаянную слезу, чтобы ею не оскорбить усопшего, не закрыть небесный путь. Я записывал плачи на Летнем берегу Белого моря, и хотя перед «вопухой» не было «упокойника», но она так входила в скорбное чувство, что когда вскрикивала с надрывом повтор, налегая на голос: «Ой да ты!..», то у всех присутствующих невольно вспыхивала слеза; вот и я не мог удержаться, чтобы не заплакать. Такую силу имеет прощальный причет поморки…

К сожалению, у меня уже нет прежней твердой памяти, неожиданно теряется текст и приходится повторять уже сказанное ранее, но то предание, которое хочется вызволить из забвения, мне думается, не умаляется, не теряет своей глубины и значения для истории, но невольно переходит в легенду, которая выше самой правды. Вот и будем с этим чувством вспоминать незабытное далее.

Наши мезенские пращуры, угнездившиеся, будто птицы-гагары, в понизовьях Индигирки, подзабыли морское правило, отступились от судоходства, отстали от топорной работы, разучились шить морские карбасы, кочи, шняки, лодьи, кочмары, перешли на лодки-«ветки» в пять досок, но не подрастеряли смелости, терпения, выносливости и артельности; плавали к Новосибирским островам за тридцать морских миль по рыбу, за песцом и добычей заморной мамонтовой кости…

В полярные ночи на собачьих упряжках пускались в глубь океана за двести-триста верст в поисках новых мест, богатых рыбой. На сотни верст по берегу Ледяного океана стояли песцовые пасти в восточную сторону до речки Чукочьей, а в запад до Меркушиной стрелки. В конце путика, как водилось у промышленника, дожидалась крохотная зимовьюшка с очагом и в этой кушной хиже (урасе) надо было выжить до вешних дней, когда песец начнет линять. Разве жаловался наш добытчик, что ему тяжко жить, что кости иззябли, ноют, жилы тоскнут, а мяса издрябли и жидко виснут на мосоликах. Только Господу взмолятся, когда уж совсем невмочь, и снова впрягутся в ежедневные труды. А откуда сила и усердие в них копится? Откуда упованья ищут в бесконечных заботах? В Господе и только в нём черпают укрепы, чем и надо возгоржаться, а мы этот огняный очаг подзагасили, едва тлеет в нас уголёк веры, готовый совсем сгаснуть.

«Боже ж ты мой», – только и вздохнешь, едва плямкая