В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

губами; по всем статьям выходит, милые мои, что прежний народ скончался и нас за собою тянет? А мы, сердешные, упираемся, только чтобы не исцеляться душою, ерестимся, дуем в свою дуду, похваляемся и величимся, тем поклоняясь еретнику, дескать, никто нам не указ. И противимся, и отвращаем голову от небес, или глядим на церковь, избычась; а где та вера? – начинаем толковать, куда закопана та, которую нёс по белу свету Христос и влачил по Русской равнине первый креститель Андрей Первозванный; его нынче совсем подзабыли у нас, свечу апостола ветром времени задуло, и словно бы веком не бывало ученика Спасителя.

Без православной веры русский человек на свете не жилец, но он, увы, давно заблудился, и сама церковь обрезает концы верви непроторженной, за которую из последних сил цепляется великий народ.

Может, какое– то племя и заблудилось на распутке, двинулось не в ту сторону, но старообрядцы никогда не путались, ибо жили в истинной вере до Христа и после Него, ибо Спаситель был русским скифом. Этим староверы и сильны, и никто за пятьсот лет раскола не мог их унять, перетянуть на свою сторону – это «Сар-огонь» держал правоверов и вдруг через тысячи лет отозвался в Русском Устье.

Это Никон затеял по гордыне своей русскую смуту (эвон куда взлетел мордовский большой мужик), да вскоре спохватился, разглядев гибельность затеи, поправил свои новины, дескать, молитесь по любым иконам, всякие годны. Но, увы, было уже поздно. Солнце обуглилось с краев, и призамглился царский лик.

15

О вере «низовцев» никто дознаться не мог, так глубоко запрятали в себе. Одни принимали за язычников, другие за протестантов, третьи – за атеистов, хотя были поселенцы в записях приказной избы зашиверскими мещанами: но податей не платили, к исповеди не прихаживали, детей не венчали, но ведь поклонялись Николе Вешнему, тому самому, кого чтили на Мезени как Бога и больше того, ибо в церковь поморы не ходили, а служили в молитвенных домах, просили у местного потайного учителя совета, приглашали в дом на проводины умирающего; молодых не венчали, но начетчик спрашивал у парня: «Любишь девицу-нет?», и если тот отвечал: «Да!», то наставник говорил: «Ну и живите с миром, как муж и жена, почитайте и жалейте друг друга, и Бог вам будет судья». Тут родители начинали заводить свадьбу.

В Русском Устье когда-то была выставлена на «сендухе» убогонькая церквушка, подобие бедной часовенки на юру, со временем она изнахратилась, покосилась, нынче, наверное, пропала совсем, своим унылым ветхим видом нисколько не позывая народ к службе; правда, зашиверский храм конца семнадцатого века, что в пятистах верстах от Устья, порою вспоминают даже в столице, но и тот при полном истлении, хотя якобы охраняется государством. Табличка «виснет» на изжитом срубе, крест ещё не обрушился с «православной памяти» – и то ладно, ибо самого-то древнего сибирского города Зашиверска уже давно нет: река течет, ослепительно сверкая на быстери, торчат гранитные гольцы, сияя в зиму снежными папахами, но уже не жмутся к прибегищу многочисленные поморские кочи и лодьи, шняки и кочмары, мужики не таскают в угор клади с мукой и солью, не катают затаренные рыбой и моржовым салом бочки, не услышишь женского смеха и песенного высокого протяга; потух городок, изжился, как старое портище; кто-то из жителей поднялся к Иркутску, там срубив новую заимку, кто-то спустился к устью Индигирки, но Никонова шатровая церква не поспешила вослед за старожильцами, а поджидает новых поклонников.

Невидимый мир на Устье с его луканьками и пужалками живёт в полном здравии, и «сендуху» поминают ежедень не по сотне ли раз, и «Сар-огню» кланяются, и Христа почитают, и Николы Поморского держатся… Но куда же Вседержитель девался, Кто всё сущее создал и над всем миром владычит. Знать, никто из гостей расспросами о Боге особенно не донимал, не принято у староверов постороннему вползать в душу и располагаться в ней урядником.

Вот «Сар-огонь» управляет «Стихеей», значит он для русского индигирца бог. Алексей Чикачёв вспоминает из детства картину, особенно знакомую деревенскому огольцу. (Огонь был для русских богом еще в достопамятные времена, когда люди осознали, что без солнца нет жизни на земле. Огонь, спустившись с неба на землю, стал олицетворением солнца, равным богу. Произошло раздвоение сознания, ибо люди представляют бога светозарным человеком с бородищей веником, сидящим на небесном престоле. Это самая глубокая мистика церкви, недоступная человечеству. Или прими её, не раздумывая, какая она есть, или покинь её…)

На память приходят картины из детства. Зима. Полярная ночь. За стенами избушки воет пурга. Ярко горит камелек. Звучит напевная русская речь. Все мы – и взрослые, и дети – с замиранием сердца слушаем сказочника о далекой прародине – недосягаемой Руси:

…И призывает царь князей, бояр, думных сенаторов, приближенных министров. «Придумайте, – говорит, – пригадайте, присоветуйте, как достать в Вавилонском городе, где вавилонские змеи, скипетр и венец…» И не было у них детей и стали они Бога просить, молебен служить, приклады прикладывать: «Дай нам, Боже, не то сына, не то дочь, при младости на утеху, при старости на замену, при смертном часе на помин души…»

Я читаю Чикачева «Русские на Индигирке» и вижу воочию себя – это я, мезенский огоряй, Вовка Личутин, приплывший из далёких лет в Русское Устье: «Бывало, в марте – апреле утром рано, ещё до занятий в школе мать будит: “Сынок, сегодня хороший утренник, купашечки (куропти) кричат. Сбегай-ка, проведай свой огородик”. Накинув пальтишко, резво бежишь по утреннему морозу. В случае удачи, переполненный счастьем, сознанием, что ты кормилец, не спеша, с мужской солидностью возвращаешься домой».

…В детстве я лавливал куропаток, и Чикачев очень точно описывает сердечное состояние ребенка и жаль, что в книге он дал такой короткий текст, остановил сказовый разбег. В этой охоте каждая мелочь значительна и занимательна, ибо полна природного смысла – это часть твоего взросления: как ты идешь на «сендуху», с лицом, ошпаренным морозом, всматриваясь в заснеженную тундру, не взлетит ли всполошно стайка куропаток, где начинается падёж, в какую сторону бегут следы, откуда ветер, не мечется ли над сильями уловленная птица, нет ли по твоему путику чужой лыжни…

Нынче я уже древний старик, а вот детскую охоту на куроптей помню в мельчайших подробностях, и долго в мои сны возвращались эти торжественные минуты удачи и гордости за добычу, висящую на опояске, жалко изгорбленную в минуты умирания, с алыми бусинами крови на клюве, но для меня такую желанную: вот попадаю в дом, оскальзываясь