В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Дворы были «зимны» и «летны» (мезенская «говоря»). «Летны» стояли на островах, или возле песчаных кос, где неводили, и по мелким протокам реки, вспоминает Алексей Чикачев. «Зимны» избы рубили недалеко от промыслов, против «летных», на высоком берегу, окнами на восток. Дверь с западной стороны, на восточной была полка с иконами (тябло). Восточная и южная стены имели по два окна, камелек (чувал) стоял налево от входа (у якутов наоборот). Основание чувала – шестиугольный ящик без дна, плотно набитый глиной. Изнутри камелек обмазывался глиной, смешанной с оленьей шерстью. Два три раза в месяц печуру подновляли, покрывая тонким слоем глины. По чистоте печуры судили об опрятности хозяйки дома и старших дочерей.

…С той же заботой относились к каменке хозяйки Мезени. После готовки еды «чувал» обязательно обновляли глиной и освежали опокой, чтобы печка сияла белизной. Одного беглого взгляда хватало гостю, чтобы узнать об опрятности женщины и о семейном согласии; хороший супруг не станет терпеть жену-грязаву и бездельных дочерей, сразу даст выволочки… Деревянная труба из длинных тонких жердей вставлялась с наклоном в основание чувала и выводилась на крышу. После истопки трубу сразу закрывали («трубочицей») – затычкой из оленьей шкуры. Торопилась хозяйка укутать печку, чтобы не упустить жару, и если плохо помешала кочережкой багровые уголья, то нередко оставалась коварная головнюшка, и порою вся семья угорала. С дровами приходилось туго, и, хотя топили зимою три раза на день, но в избе не снимали с плеч шубы: сварив выть, хозяйка не дожидалась, когда прогорит истопка и заливала огонь водою, чтобы сберечь дровишки. Около чувала сверлили в стене продух («буйницу»), чтобы выгнать из житья дым и чад. Избы в семнадцатом веке были кушные, топились по-черному, как и у меня на родине. На Пёзе-реке и по иным притокам Мезени ещё в мою пору соблюдался древний обычай и жило «приговорище»: жителей тех мест звали «кушники», чернотропы.

Освещались избы Русского Устья «лейкой» (светильней) с рыбьим жиром, фитиль скручивался из тряпок. Полярная ночь длинная, светильня горит круглые сутки.

На зимовках в океане поморы пользовали в светильне моржовый жир, фитиль тоже скручивали из тряпок, а от моржатины «душина» невыносимая, да ещё в одном месте ютится десяток зверобоев, да печь топится, а над нею развешаны на просушку «мокрая одёжа» и обутка, можете представить какой запах стоит (хоть топор вешай) в становье на Груманте и Матке и в других охотничьих зимовьях Скифского океана. А ничего, терпели, привыкшие к «стуже и нуже», – это не беда и не горе, лишь бы цинга не «скочила» на плечи помору: от неё, братцы, ой как трудно отвязаться.

В деревнях в ту пору больше обходились лучиной, щепали охапками на растопку и для светца, укладывали на русскую печь на просушку. Лучина горела ярко впотемни, потрескивала, падали, шипя, угольки в корытце с водою, старая бабка, отвлекаясь, меняла лучину в светце, рядом в зыбке, подвешенной на очеп, тешился малой ребёнок, нявгал, когда бабушка оживляла огонь, и малыш на короткое время оставался в темноте один. Храпели на лавках сыновья. Старик свешивал с полатей кудлатую голову, боршал недовольно на жену, что не дали доспать…

Это примерная картинка, набросок крестьянской жизни вековой давности на моей родине, но я-то уже не застал ни берестяной зыбки на очепе, ни лучины… Светила в нашей боковушке крохотная коптилка из аптечной бутылочки, в которую вставлялся фитиль – обрывок шнурка от ботинка и наливался керосин. Эту коптилку мы звали «моргасиком» за тщедушный неверный огонёк; свет постоянно шатался от сквозняков и норовил погаснуть, потому мы невольно остерегались дружно дышать, чтобы не задуть тщедушное пламя. Коптилка стояла посередке круглого стола, мы же, пока мать на работе, терзали учебники, готовили уроки. В углах копилась густая морозная темень, по потолку и стенам ползали, вздрагивая в лад «моргасику», тени и чудные рожи, оживали призраки, усаживаясь на пороге, в трубе тоскливо выла вьюга, билась о бревенчатые стены и кидала в стёкла пригоршни морозного снега. Электричество нам в Мезень дали только в 1954 году…

Наша послевоенная жизнь в Окладниковой слободе Мезени пусть и смутно, но во многих мелочах напоминала (как обнаружилось после) быт русских староверов в низовьях Индигирки семнадцатого века…

Но «едишка» у нас была много хуже, чем у жителей Русского Устья. Хотя названий было куда больше: справить стол, угощение, угощаться, гоститва, пированьице, трапеза, кушанье, еда, ества, брашно, потчивать, чего Бог послал, пища, утрення выть, полдник, паужна, ужна, гостьба, отвальное и привальное, еда всухомятку, ужин…

Конечно, язык Поморья намного богаче, чем у жителей Русского Устья… Новое место, иной быт заставили поселенцев дополнять и подновлять «говорю», вводить в оборот новые слова, наверное, пригождались речения иных русских земель, откуда проникали в понизовье пришлые люди, а с ними, пусть и редко, но входили в оборот иные сравнения, протискивались из тундры и тайболы, из глубины лесов в Русское Устье, вспыхивали как поминальные свечи из «Стихеи» и «Сендухи», врастали для общения в живой людской поток, приникали для теплоты единой жизни какие-то природные «затеси» из языка «иноземцев».

…Но к началу восемнадцатого века жители Русского Устья перестали плавать в Ледяной океан от Колымы до Лены и выпали из употребления метафоры необъяснимой красоты родной природы, словесные поклоны божьему миру, невольно усохли живые впечатления от его образа в разные времена года, – этой словесной живописи погоды, льдов, морских переменчивых вод, берегов в снегах и дождях, шитьё морской посуды, которое считалось художеством, мир покрутчиков и артельщиков в сложных обстоятельствах, особенности рыбных и звериных промыслов: наважьего, камбальего, трескового и семужьего, тюленьего, моржового, белушьего, – это многие сотни сравнений, эпитетов, метафор, образов, что требовал сам кочевой быт, чтобы зримо обозначить все стороны тяжелого, на износ, вековечного промысла. Мезенская волость в Средневековье купалась в словах, кипела в искристых потоках «говори», как волнуется океан, – неизьяснимый, скрытчивый грозный хозяин Арктики. Выпали из общения не просто словесные пласты, а неповторимые материки русских словообразов, без которых нельзя представить и понять характер помора, его полнокровную северную жизнь…

Утраченный мир русских скифов-поморов строился сотни, а может, и тысячи лет, с той поры, как племя пришло из Палестины в Крым, поселилось у моря и назвало эти воды Русским морем, потом сдвинулось севернее к Сварожскому морю, взяли земли от Дуная до Урала под себя, обвеличали новый приют Русской равниной; потом откочевало Онегой и Двиною к