В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

лукоморью, и просторную водную стихию с Полярной звездою (Колом) над ним окрестили Ледяным Скифским Океаном. И по Божьей воле обогатился язык кочевника, расширился в своих природных владениях, ибо ничто уже не вгоняло в жестокое ложе несвободы; примерил новые разные одеяния и восхитился их изяществом: какие-то словесные обороты призабылись за ненадобностью, другим словам помор дал волю и простор, как требовала того душа неизьяснимая. Тем и велик русский народ, ибо речь его пространна, как раздольная песня, и в каждом затулье своя напевная «говоря», и в то же время разговор понятен и без толмача в любом уголке русской земли. И ужаться бы, наверное, хотелось порою, собрать многоглагольное слово в кулак, оскопить душу, как это случилось у других племен, «ибо молчание золото», но красота русской природы требует чистосердечия и сокровенности. Новая христианская вера потребовала смирения, а душа просила полёта над бездною. И вот три тысячи лет русских скифов пеленают по рукам и ногам, стягивают постромками, зауздывают стальною «закуской», напяливают на выю тесный хомут, чтобы образумить племя и превратить в заурядную рабочую скотинку; а оно порою уросит, огрызается неохотно, но терпит до последнего дня, когда сердце вдруг взыграет разом от дурной притужаловки…

…Теперь снова вернемся к еде. Алексей Чикачев сообщает: «Соль употребляли мало, муку только зимой, овощей вообще не было. Вся пища: “еда или своя едишка” – рыба; “молочное” – мясо; “съестное” или “провиант” – мука, хлеб, сухари. Часто была рыба с душком – кислая рыба. Петр Чихачев (Гаврилёнок) говаривал: “Мы, Чихачевы, известные жироеды и кислоеды”. Иногда просил жену: “Дука, чего-то кисленького захотелось. Сквась-ко омулька, ужарину доспей”. Жена брала свежего омуля, заворачивала его в зеленую травку и клала в теплое место. На другой день рыба была с душком, из него старуха делала жарину».

У нас в Мезени тоже любили рыбу с душком. Обычно квасили камбалу, харюза, сига, щуку. Шибко скусна была мелкая камбалка, её ловили рюжами на Канине. Дух у неё «порато густой», непривычного человека (когда зайдет с воли в избу) с ног сшибает. Ещё называли отчего-то – «рыба печорского засола». Запекали её в глиняной ладке в русской печи, ели с отварной картошкой, макали с кусочком хлеба в ладке, и называлась это блюдо «помаковкой». Вкус еды был удивительный, несмотря на сильный запах, от неё никогда не болел живот. Любили «помаковку» все северяне, и то, что эта еда из Мезенской волости перекочевала на восток Сибири, невольно напоминает, что первыми пришли туда мезенцы и принесли с собою не только язык, «говорю», но и поморскую культуру: избу, быт, обряды, обрядню, слово и еду…

Как вспоминает автор книги Алексей Чикачев: «Главная рыбная “едишка” – щерба (уха) из нельмы, муксуна, чира-рыба – жирная нежная, хороша в любом виде.; из омуля варили, когда не было другой рыбы».

Вот пишу я – и прямо слюнки текут. Щерба подавалась на ужин; сначала ели рыбу, потом хлебали уху. (В Мезени наоборот.) Остатки рыбы уносили в сени на завтрак (так же и у нас).

Щерба шла за молоко. Роженицу, чтобы появилось молоко, поили щербой. Отощавшему человеку давали сначала «щербушку». Обожженное или обмороженное место смазывали жирной щербой. От простуды лечили щербой. Если горло заболело, прими горячей «шербушки» – и отмякнет. Отняли ребенка от груди матери – дают щербы пить.

Обувь пересохла – смазывай щербой. Некоторые кузнецы даже ножи закаливали в щербе, получается гибкое и прочное лезо.

Самое сытное блюдо, которое можно сготовить в дороге на скорую руку – щерба. Вскипятил воды в котелке, бросил несколько стружек нельмы или чира, вот тебе и щербушка. Похлебал – и дальше в путь.

Строганина – мороженая рыба, нарезанная тонкими ломтиками. Ели каждый день по нескольку раз дома, на охоте, на рыбалке, угощая гостя, на празднике, в застолье и при каждом чае. Если остановился в пути на отдых, поел строганинки, искурил трубку с табачком, и сразу тело кидает в жар и озноб отступает. Эту еду на скорую руку, готовили в пути иль на охоте из любой рыбы, кроме частиковых.

Столь же непритязательная еда – юкола – вяленая и копченая рыба. Годилась только что пойманная, сразу из реки, вот и готовили в «урасе» (рыбацкой избенке), обычно стоящей у тони на берегу реки или озера. Заготавливали на зиму юколы сотни пудов. Много рыбы ловили на корм «скотине» из десяти собак. Вяленая юкола называлась «ветросушкой», а копченая – «дымлянкой». Счет шел «беремями» (охапками). Беремо – 50 юкол крупной рыбы или сто юкол из ряпушки. (У нас в Мезени беремя – охапка дров.) Подавали юколу на завтрак, полдник, обед, на паужну и ужну; нарезали мелкими кусочками и ели, макая в рыбий жир. Готовили юколу впрок на зиму обычно женщины, каждая хозяйка имела свой «почерк».

Я не знаю, когда на Устье появился чай, но у нас в Мезени (моё ощущение) он был всегда, а в семнадцатом веке – точно, ибо тогда груманланы уже веками плавали на кочах на Большие Буруны (Грумант), на промыслы, и по пути захаживали к норвегам, где и отоваривались у скандинавов китайским напитком. Помнится, дома самовар не слезал со стола – такое у меня осталось смутное воспоминание, будто бы чай пили весь день с баранками, с какой-то стряпнею и просто так, напусто, или с монпасейкой. В деревнях, где самовары в редкость, кипятили воду в чугунике, заваривали ягоды или иван-чай, листы смородины, малины, брусники, какие водились на ближнем болоте и в калтусине; и при той скудости жизни, которую мы испытывали, чай не только согревал в морозы, но и давал ощущение сытости. Порою в самоваре варили картошку, яйца, если приводились, треску, чтобы без истопки приготовить ужин.

В Устье чай тоже был главной «едою», он тоже не слезал со стола, пили пять-шесть раз в день и с одинаковым удовольствием; иногда кидали в котелок лавровый лист и гвоздику… Самовар наставляли по большим праздникам: утром пили чай из самовара, подавался хлеб или оладьи. Обед был из трёх блюд; на первое рыбный пирог, на второе вареная рыба или вареное мясо, на третье – уха или мясной бульон. В завершение пили чай…

Когда средь ночи (хоть бы и в пургу) появлялся на пороге гость, хозяева сразу поднимались с лавки, безо всяких «потягошек», не перепираясь, не ворча, хотя бы только что разоспались после тяжких трудов, и женщина затопляла камелёк, муж выходил в метель, чтобы устроить гостя, запустить на ночлег собак, дать «скотине» еды, занести в дом поклажу. Он встречает приезжего,