В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

в сенях, гремя по полу железными катанцами, и мать – военная вдова, увидев мою добычу, сразу вспыхнет глазами, воскликнет: «Добытчик явился… Наживщик ты мой!» Принимается щипать перо, потрошить куроптей, затапливать печь-столбушку, варить суп. Скоро в комнатушке сладко запахнет дичиной, и на столе появится еда-едишка…»

Пожалуй, на этом слове я воспоминания укорочу, ведь речь-то идет не обо мне, а о заимке Русское Устье, где первыми насельщиками – покорителями Восточной Сибири были мои земляки – мезенские походники… И о книге Алексея Чикачева, написавшего замечательный труд: «Русские на Индигирке».

Занимаясь походом Московии в Сибирь, как-то невольно проскользнуло мимо ума, что главное освоение глухой тайболы, порожистых рек и горных хребтов шло не зимой по «сендухе» на собачьей нарте, когда, казалось бы, во все стороны простор, а в раннюю весну, и летом, пеши, лошадью и водою в половодью. И главной тягловой силою были вольные бесшабашные парни, некормная, бесправная лешева сила, крестьянская «скотинка», что впрягалась в лямки и тащила бичевою торговые суда вверх по рекам, волокам, через болотистые трясины волочков; те самые бурлаки-бродяги, скитальцы, отпетые головорезы, – гроза торгового племени. Это художник Репин и поэт Некрасов ополчились на бурлаков всей силой своего таланта и своей якобы жалостью, затмили правду об особом непокорном сословии, что своим изнуряющим лошадиным трудом вскармливали и пестовали бурлящую Русь, спасали от голода и погибели.

Стоит, пусть и запоздало, вспомнить походы бурлацких ватаг по великим бесконечным диким сибирским рекам, где из-за каждого выворотня могла вылететь каленая стрела, с визгом выскочить басурманин и всадить навостренный нож-засапожник. В истории освоения Сибири подобных случаев за триста лет неописуемо много. Стоит вспомнить хлебный караван, что попадал из Пустозерска в Мангазею; кочи угодили в морской разбой близ Ямала, при входе в Обскую губу. Мука и соль, что везли промышленникам и казацкой заставе, ушла на дно, а команды кочей выкинуло на пустынный берег. Тут пала замятель, запуржило, и наши походники из Мезенской волости, казаки и стрельцы военной команды поплелись от Шараповых кошек, утопая в снегу, в Тазовскую губу, плохо соображая, где затаился ясачный острожек. А ходу того было четыреста вёрст, и тут, как бесы, из пустынной ямальской тундры на оленных нартах выскочили из метели безжалостные самодины и давай резать изнуренных русских воев, не ожидавших засады. Многие из отряда, посланного Борисом Годуновым, тут и полегли, пока-то команда оправилась и взялась за мушкеты. А воинственные ненцы испарились в метели…

Были коренные бурлаки, взятые на всю путину с задатком; были и добавочные, взятые в помощь, без сроку и задатка. Одно дело бурлаку быть шишкою на Волге, в меженную пору, когда всё цветет и пахнет, с хлебных нив доносит гречихой, свистят жаворонки, в небе солнышко играет, к босым подошвам теплая волна ластится, поманывая набухшую плодильню, по вечерам из ближнего тальника выводят звонкие коленца соловьи, передразнивая птичью породу; тут, братцы мои, невольно возблагодаришь Господа за милость, за «хлеб насущный», сотрясая с натруженных плеч терпкую кипень. А коли под гречишную кашу с оковалком мяса примешь и стопочку белого винца на разговение – тут и совсем ладно.

Другое дело тащить груженую насаду иль кочмару с мукою от моря Лаптевых вверх по Индигирке иль Колыме, с трудом унимая сердечную трясовицу, сжимающую горло от надсады: бредешь, как вол, запинаясь стоптанными сапожонками о кочкарник по глинистой тропе натоптанной бурлаками, путаясь в травяных будыльях и гнилой пади, древесном трупье и прахе, порой соступаясь в няши и студеные воды кипящего порога, весь в мыле от пота и грязи, а сверху наседают орды ненасытного гнуса, воют пауты, рвут мяса на волоти, заливая лицо кровью; назойливое оводьё лезет в каждую прорешку, досаждают комарье и мошкара, мерзкое дьяволе племя: только забухмарит, легко забусит дождь– сеянец, тут окаянная нечисть и вовсе осатанеет, весь опухнет от гнуса наш мужичок, глаза скроются под веки, скулья в кровищи от паутов, и каких только срамных слов не пустит в небеса наш стожильный крестьянин, позарившийся на «легкие» деньги.

«Собака не тронь бурлака, бурлак сам собака», – говорит с жалостью русская присказка. «Бурлак, что сиротка: когда белая рубашка, тогда и праздник». Но, братцы, куда денешься, – воля-то манит, она может из «христова хлебца слепить и злодея». Сибирская тайбола – не гостевой стол и не трактирная стойка, где можно перехватить у добросердного человека кружку пива, это преддверие ада, а может, и сам ад, если нет впереди приюта, чтобы на ночь приклонить голову в тепле и принять постяных щей – свычной еды бурлака, ямщика и обозника: наливают в чашку бутылку водки, крошат ржаных корок или сухарей и хлебают – и сытно, и хмельно…

Образ жизни охотника на Индигирке примерно такой же, как зимовка мезенского промышленника на Груманте, Матке, на Колгуеве, на Ямале: те же каменные хребты, перемежаемые кулижками островной тундры, долгая полярная ночь, цинга, белые медведи, завальные снега и крохотные охотничьи избушки: в каждой через шестьдесят верст живут по двое промышленников и добывают поставушками (кулемками и пастями) белого и голубого песца, стреляют оленя и медведя. Только больше риска и каждую минуту ходит возле смерть.

Скрывшись на Таймыре, Индигирке и Колыме, мезенский промышленник обрел вроде бы прежнюю жизнь, отчаянную, полную трудов, но вольную, без московского догляда, без податей, без армии и суда. Это был рай, о котором мечталось. Мезенец скоро обретал новые охотничьи уроки, вступая в похожий в чем-то, но и новый мистический мир природы под приглядом «Стихеи», и «Сендухи», без знания которого на низовье Индигирки даже свычному человеку не выжить. И не случайно же каждый гость лишь разводил руками, видя столь «убогую жизнь» и вопрошал с недоумением: «И как вы тут живёте? Боже мой, какой ужас» а русскоустьинцы не понимали, чему удивляются приезжие, ибо своя жизнь им казалась счастливой.

Стоит только представить эту картину индигирского счастия: глухая полярная ночь, безбрежная, однообразная снежная равнина. По этой снежной целине под низким небом, проваливаясь в снег, скребется собачья упряжка, а вокруг на десятки вёрст ни жилья, ни кустика березовой еры, ни деревца, с изогнутой от лютых морозов хребтинкой. Мир сонный, безмятежный, вроде бы погрузившийся равнодушно в себя. Но русский индигирец – человек особенного склада, это русский скиф, воспитанный (созданный) Ледяным океаном, каждой волотью неутомимого тела и поэтической души притершийся к складкам суровой природы, чтобы своими трудами и чувствами постоянно оживлять её. В понизовье в шестидесяти верстах от Русского Устья тот же родной Скифский океан, те же торосы, несяки и стамухи, того же вида встают