В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

и свитках во всей полноте бытия, погрузилось в историческую темь, и как жаль, что мир тот едва приоткрылся мне так поздно, да и то отдельными чертами, недомолвками и намеками, слабой тенью навсегда ушедшего племени. И ведь не случайно именно Мезенская волость оставила по себе изустное предание (былины, старины, песни, сказания, сказки), чем Россия гордилась двести лет, но и это последнее национальное богатство небрежно стоптали под ноги и зарыли в землю на сто колен вглубь…

Это Мезень изнасеяла по всей Сибири русский язык, но для общения не нужен был толмач, хотя в каждой деревне «говоря» была своя.

Помню, отъедешь от Большой Слободы (Мезени) до ближайшей деревни Николы (10 верст), а там народ уже чудно, по-своему бает, частит, слов не уловить, но каждое предложение кончают с протягом: «Манькя-а, ты цего расщеперилась, расселась на лавке, как раздобурда, иль случилось цего-о?» – «А ницего, батька-а, – отвечает Манька, на восьмом десятке старуха. «Дак цего тогда ревёшь-ту? Сидишь, слезами улилась. Бат, не корову ли продава-а-шь?» – «Да овча, вот, пропала, батька. Собака в озеро загонила. Дуру таку». – «Да и хрен с ней с овчёй-то… Не целовек бат, реветь-то-о… Было бы цего-о».

А в деревне Большая Жердь, откуда мать моя родом, дед Семён, бывший фельдфебель, щи называл «шти», баню – «байной», кота – «котком». Но по всей волости пели одни песни – с проголосьем, брали такие верха, казалось, бабени сейчас лопнут на лавке, забурев от напряга щеками. И я так же, бывало, в застолье подвывал, как зимняя вьюга, забирал верха, хотя был совсем малой – «метр с кепкой».

Помню, в 1970-х годах Томский университет издал двухтомник сибирских говоров. Подарили мне, сказали: «Ваш язык-то, мезенский».

Этнограф, уроженец Русского Устья Алексей Чикачев, сообщает, что большинство землепроходцев Сибири были выходцами из Архангельской губернии. Лично я в этом никогда и не сомневался: покорению Сибири у меня посвящен первый том «Груманланов». Правда, были сомнения, кто же первым заселил низовья Индигирки, но прочитав словарь Русского Устья, записанный Чикачевым, сразу понял, что это язык моей родины, русских скифов-груманланов из Мезенской волости, только более бедный, урнзанный, как бы лишенный богатой метафорики Зимнего Берега, его многообразности и музыкальной пластичности старообрядцев Поморья. Судя по былинам и старинам «Устья», слово приехало из мезенского песенного края, ибо именно тут обитали русские словотворцы, созидатели и хранители богатой языковой «гобины».

Первые казачьи отряды Реброва и Посника Иванова были набраны из гулящих людей Помезенья и Припечорья: они и принесли в груди память отечества и песни, что выпевались в кушных избах Окладниковой слободы, на становьях Груманта и Матки, Колгуева и Вайгача. Поморы ещё не знали религиозной раздорицы в Москве, когда уходили из Тобольска на Енисей, не слыхали о диких и злобных выходках императора Петра, рубившего головы стрельцам. Большинству походников было по 20–25 лет, они были полны кочевого задора, сил и тех туманных неизьяснимых мечтаний, что обычно и гонят молодого парня из деревенской кушной изобки в неизведанное. Но все зимовали на становьях, знали цену артельной жизни и житенной ковриги, многие покидали родных, зажимая в груди рыданья, ибо Север уж который год сотрясали оглушающая бедность, стужи и замоки, недород и хлебенная скудость. Их руки горели по топорной работе, по жирной пашенке, по вольным таёжным путикам, по той удаче, к которой из веку нацелен помор-промышленник, если он не телепень, не байбак и не отелепыш. Многие из молодых походников не умели писать, подолгу не живали в тайболе на охотничьих путиках, но познав «соль и перец» морских походов за зверем, где смерть пасется рядом, они уже ничего не боялись в жизни и могли, не робея, вторгаться в вотчины «иноземцев» и бесшабашно, дерзко воевать один к десяти и один к двадцати. Это уже после них, наслышав от мезенцев Коткиных, Ружниковых, Откупщиковых, Рогачевых, Ивана Реброва и Посника Иванова, Семена Дежнева, братьев Стадухиных, от Курбата Иванова и Дмитрия Зыряна о таинственной земле, потянулись семьи поморов-староверов скрытыми тропами в глубь Матеры ставить кельи и пустыньки; среди них и были те певуны, что принесли с Мезени на Собачью реку былины и сказания… Потому и не было в понизовьях сибирских рек священства, а на всю округу до Зашиверска, Колымы и Анадыри на десятки тысяч верст служили всего два попа, что приезжали к насельникам Индигирки раз в году. В Русском Устье жили старообрядцы– беспоповцы поморского согласия, не посвящая никого в древний обряд, чтобы не притащить на новую родину беды: потому и затаились в понизовье Индигирки двадцать девять заимок-келий и двадцать в устье Колымы, те самые, что выпевали былины и старины, хранили древнее православное предание, служили начетчиками, учителями, скрывая религиозную душу. И те случайные гости, кто попадал на заимки, конечно не могли знать веру русских индигирцев, их поклончивое ко Христу сердце. Тут укоренились истинные православные люди, хранители старинного поморского слова и русского Христа.

Мезенцы стали тем первым «штурмовым отрядом», что разрезали великую Сибирь, как слоёный жирный пирог, и за триста лет Москва проглотила огромное пространство вместе с Ледяным Скифским Океаном и заморными мамонтами, на зависть воинственным соседям, и, слава богу, – не подавилась. Это была замечательная победа первых землепроходцев с Мезенской волости на глазах протестантской Европы.

«При сличении лексики Русского Устья с языком Архангельского поморья (Мезенской волости. – Авт.) находим много общего. (Как не находить общее, если это мой родной язык, моя родная «говоря», знакомая мне с раннего детства. – Авт.) И Чикачев приводит примеры: «хивус» – ветер заморозник», вадега» – яма на реке, «калтус» – мокрая луговина, поросшая мелколесьем, «заструги» – снежные ребра после метели, «веретье» – высокое сухое место, поросшее можжевелом. (На веретье под Мезенью у моего дедушки был земельный надел под сенокосы. – Авт.)

На Мезени и на Собачей реке плавная мелодичная речь, постоянно перемежающаяся искристым смехом, кончающаяся резким вскриком. Конечно, на Индигирке слышны оттенки местной «говори», встречаются слова из нового быта, природы, рукомесла, картин мира, видений, артельности жизни, той своеобразной природы, где заселился пришелец из Мезенской волости. Словарь умножался, прирастал столетиями, тот языковой свод, что и помогал новоселам выжить на «сендухе» и привыкнуть к «Стихее», помощнице Господа. Слово прирастало из самой среды, чтобы послужить человеку, – вот и приходилось индигирцу одевать «говорю» в цветистые одежды, чтобы ублажать христову душу. Старожильцы пытались расшевелить корневой язык, чтобы не призасох он, не покрылся струпьями и язвами, не увяз в тоскливом бывании вдали от родины, и хотя отвязался помор от Ледяного океана и великой Руси с её национальными праздниками, но по религиозным заветам замкнулся