В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Он помирволил детям своим на путях страстей. Мы же, не сознавая всей глубины религиозного причета, оглашенно вопили поклон к Богу-Солнцу и, кривляясь, глупо хохотали, как все дети мира. И вот, занимаясь селищем в понизовьях Индигирки, эта побасенка вдруг всплыла в памяти сама собою…

И мы тоже колупали лиственичную смолку, только не бросали собакам, а усердно жевали сами, отдирая от зубов налипшие горькие лафтаки серки, пахнущие живым деревом. Это была природная телесная и духовная аптека, приносящая детям цельбу. Выкрикивали в небеса на этой же ноте просьбу к невидимому Богу, о котором ничего не знали, но интуитивно, мистически догадываясь, что Он есть везде, вот и в приполярной Мезени на краю света в небесах тоже есть Некто, сопровождающий в океане наших отцов и братовьев.

Когда божья коровка внезапно доверчиво усаживалась на запястье, её не убивали, как овода, или осу, или обычный гнус, которого на северах полчища, но осторожно пальцем спихивали с руки и заполошно орали вослед улетающей божьей коровке: «Божья коровка, вылети на небо, там твои детки кушают котлетки, книжки читают, тебя поджидают».

Теперь предполагаю, что эта попевка возникла в те достопамятные времена, когда бык и небесная корова были богами, ещё до Христа, и по Руси якобы текли молочные реки, народ ел сдобные «воложные шанежки» (на сметане и масле) и умывался молоком. Этот рай был где-то на Валдае, на реке Мологе и Вологде, в верховьях Дона и Днепра, занимал Белозерье, Онегу, Подвинье, Летнюю и Зимнюю Золотицы, Белое море (Молочное), лукоморье и Ледяной Скифский Океан – древнее пристанище русских скифов… Но наш Зимний Берег «рай» отчего-то обходил стороною (так нам казалось), уж слишком была суровая жизнь.

А на самом-то деле, братцы мои, какой там рай на Мологе-реке или на Соловках под Полярной звездою, если ученые говорят, что в десятом веке Русь настигло неожиданное похолодание… За последние десять веков на Руси 350 лет неурожая и повального замора от голода; когда люди от бесхлебицы сотнями тысяч помирали, не пережив отрочества и юности, ложились под крест от бесхлебицы и нищеты, от набегов хищников с юга; брели, несчастные, по дорогам под конвоем крымской татарвы; пожары повсюду, каждые три года недород, и мертвые валяются по лесам, возле дорог и некому предать их земле: пашня дает урожай сам-два, сам-три: немилостивый Запад, продавший душу дьяволу, насылает с угрюмым постоянством то холеру, то чуму, то сифилис; дожди заливают сиротские пашенки, хлеб гниёт на корню, съедают головня и спорынья, орды сатанинской нечисти пожирают всякую былку-травинку и по осени нечего снять с поля; мыши-пролазы точат норы в подизбицу, подчищают последнее в сусеках, что припасла бедная вдова, и даже на пряслах возле усадеб, в подвешенных для просушки снопах, не доспевает тощее зернишко… То зябели, то замоки, то засуха, то снег середка лета, то ветры-заморозники с полуночи. Ели мох и сосновые шишки, корянки и пучки, подмешивая в тесто горстку муки, чтобы замесить каравашек. Коровёнки от бескормицы висели во хлевах на ужищах и не давали приплода; лошаденки дохли, не зная овса и сена; на лугах траву не успевали выкосить и высушить, скисала на корню. Мертвые лежали по избам, и вовсе не осталось мужиков, кто бы вырыл ямку на жальнике и стащил покоенку на погост. Тогда-то и возникли, наверное, легенды о рае под Полярной звездою. Всё сходилось на том, что русскому племени приходит конец…

Тогда, наверное, и возникли в народе присловья: «Хлеб – всему голова», «Хлеб на стол, так и стол престол». Сравнения хлебенного каравая с Солнцем и с Богом. Сам вид пропеченного в русской печи каравая, его хлебенная сила, возбуждающий сытенный дух, солнечный облик пшеничного печива, бодрая сила ржаной горбухи. Не поел хлеба, так вроде бы и не обедал. В хлебе заложена мощь и телесная упругость здорового русского помора-промысловика, готового к тяжким трудам во славу Господа, праздник души и восторженность сердца.

Философ Иван Ильин рассуждал о судьбе русского крестьянина: «Тяжким бременем досталось русскому народу бремя природы». Ильин – дворянин и с первых слов рассуждает о простеце-человеке, как сытый барин в бархатной ермолке, хозяин благополучного имения, ещё не наделавший долгов, не подпавший под вексель ростовщика, хорошо откушавший жареной на вертеле бараньей ляжки под рюмку желудочной водчонки… Философ раскраснелся лицом с первых слов, откинулся на подушку, готовно подоткнутую няней и, глядя в окно на мокнущий под сиротским дождем-обложником яблоневый сад, на серую небесную бухтарму, на потемневшие крыши дворовых строений, на угрюмые тучи, громоздящиеся на западе, вдруг вздохнул и зябко вздрогнул; настолько неприглядной, скучной и чужой показалась барину Ильину сельская жизнь…

Я люблю философа Ильина, размышлял над его глубокими мыслями о русском национализме, с чем-то согласен и эту литературную «картинку» сочинил без малой доли сарказма и насмешки, для «разбега» в текст; но дворянское себялюбие Ильина, доставшееся в наследство от «каженика» Петра Первого, это барское философское «кушанье» из-под холодного пера, больше отдающее ядовитой приправою, чем правдой о моей родине, в глубине которой я родился и провел отроческие годы. Вроде бы сущую правду открывает Ильин, но в ней изрядно желчи, холодного любопытного взгляда со стороны, любования собою, а не той беззаветной любви, которую он проповедывал нам, своим поклонникам, пока не съехал обратно на Запад, где постигал в молодые годы мысли немецких протестантов.

Чего стоит одна лишь эта мысль о доставшемся русскому народу бремени природы. А народ ему отвечает: «Своя ноша не тянет, да сверх её тащи ещё вас семерых, и все с ложкой».

И далее: «Этот океан суши, оторванный от вольного моря…» Красиво с чувственным всхлипом написал Ильин, но Ледяной океан, куда уходили мои предки, был отцом-кормильцем, но Матера – вовсе не суша, а земля-родительница, мать-богиня, и помор, куда бы ни пускался в рисковые пути, всегда мечтал вернуться домой и лечь в родную землю. И когда на Груманте мезенцу становилось совсем худо, цинга загрызала его, и, помирая, он знал, что на родной погост никто не потянет, – «сроют» несчастного в море, то умолял, чтобы отпели староверы-согласники на родине, поставили в избе большой стол, по-людски справили на Мезени поминаньице, когда бы сошлась в родную избу, срубленную его руками, вся мезенская родова и помянула усопшего, взятого океаном.

Из-за ломтя землицы крестьяне, бывало, дирывались плахами, из-за нарушенной межи бились на кулачиках, стегались кольями, иль хватали всё, что под руку угодит в ту минуту. Земля – это святое, это мать-роженица, которую почитал помор. Комом земли, возложенной на голову, клялись перед миром, клонили