В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Много всяких противоречивых сообщений осталось о насельниках Русского Устья, которые попадали на край земли самыми чудными путям, кому благоволила судьба: и, наверное, было бы странным, если, не принимая церковные новины Петербурга, сыскивая земли, где нет царского лютого правежа, верующие в истинную Святую Троицу, поморцы, не оказались бы в конце скитаний в дальнем, недоступном укрывище, под боком страшных мохнатых чудовищ Джуджи и Маджуджи, защитников от «императорской палицы». Сотни стихийных команд, подобных скитальцам Котовщиковым, скрытно откочевали из скифского поморья Руси, чтобы обрести спасительную крышу над головою, возможность пахать свою пашенку и сесть навсегда на свою кулижку земли. Бежав от насилия властей, от безжалостного крепостного права, когда русского крестьянина богатые безнациональные упыри из боярской родовы, сами когда-то вышедшие из деревни, теперь держали за собаку и продавали соседу-дворянину во двор, как безответную дворняжку, – вот это отношение барских злыдней к Христову брату и угнетало мужика более всего; ему хотелось спокойно жить на земле, а его усиленно спихивали на бунт, чтобы после, для крепости монаршей власти, наслаждаясь своей силою, обжечь лоб раскаленным клеймом «вор» и отрезать ему нос. Всю юдоль земную мог претерпеть русский скиф, и лишения, и голод до измора, и вражеский меч, но только не унижение над ним, братом Христа, каковым и считал себя русский человек, убегая из «крепости» на край света.

Конечно, для «гулящих» с реки Мезени жизнь в Русском Устье не была чем-то новым: тот же Ледяной океан, рисковые плавания от Колымы до Таймыра, тот же бесконечный труд по тундрам в поисках зверя, когда безжалостная «сендуха», испытывая на крепость, забирает тебя в оборот, выпивает все соки. Но мир этот до мелочей напоминал Зимний Берег, лукоморье, Ледяной океан, Малоземельскую и Ямальскую тундру («сендуху»), но был всё-таки иным, новым, без вековых преданий, знакомых с детства палестин и болотистых ворг, пространных лугов и поклонных крестов, где из-за каждой кочки, так казалось поначалу, выглядывали враждебные прицельные, острые, как лезо охотничьего ножа, глаза юкагира и якута, мечтающих о крови врага… На Мезени тоже были свои «иноземцы», что кочевали зимою по тайболе, а летом спускались к Ледяному океану со своими стадами. С ними свыклись, как бы одомашнили – приручили, отмягчили сердце самоеда, мало заботясь о своем благополучии, но больше хлопоча о душе…

Удивительно, но все, побывавшие в гостях в Русском Устье как-то плохо, поверхностно знают русскую жизнь и с каким-то бабьим восторженно-слезливым причетом знакомятся с жителями тундрового посёлка, видя в житейских бытовых мелочах что-то удивительное, плохо представляя, каких страстей и переживаний стоит ледяной край, не предполагая откуда прибыли насельщики, из каких земель, чем занимались прежде и какие невзгоды переносили, чтобы бежать в Чукотский край.

Главных-то сибирских кочевников эти наезжие «зрители» и не увидели, каких особенных жильцов пригнала судьба в эту заморозную русскую пустынь; и то, что было за особенный интерес, – бескрайняя тундра, завальные снега, сиротские избушки, занесенные метелью, невзрачное жильё, – то поморам Зимнего Берега, приковылявшим в тьмутаракань, было за обыкновение; это обычная жизнь русского скифа, нашедшего здесь приют. От подобной жизни они двинулись по водам Ледяного океана по рекам Мезень, Пёза, Усть-Цильма, Печора, Обская губа, река Таз, волоки и переволочки, пока наконец-то влезали в Мангазейское зимовье.

Приезжие волновались, переживая за насельщиков дикой тундры, а они, наверное, и не понимали, откуда такие страсти и печали, откуда взялась к самодинам такая жалость, словно загодя хоронят, провожая с земли. А мне-то, мезенцу корневому, чьи предки хаживали в океан ещё триста лет назад, не зная чьего они роду-племени, откуда явились на Русь, полоненную снегами, в мезенские низовья, в неказистые избушки, заметенные пургою, где только сажные тропы, натоптанные от избы к изобке, напоминают, что жизнь в этом печище не угасла и обитатели селища ещё не съехали в мир иной. Оттого и прозвище у поселян – чернотропы, кушники. Бывал я на Канине на наважьем промысле, опускался в подобный пролаз в сугробе, чтобы попасть в теплое жило, пропахшее навагой, жил у промышленников. Где-то там, на дне снежного колодца, и таилась входная скрипучая дверь – вход в рыбацкое зимовьё, в промороженные сени с полками, на которых хранилась в глиняных ладках печеная зубатка, палтосина, треска, камбала и щука – главная «кажноденная» выть мезенской семьи, если жив хозяин и не погинул на водах.

Помору, прибывшему в Русское Жило, не надобно было никакого воображения, привыкания, ибо хваткий мезенский промышленник словно бы попадал по случаю в соседнюю деревнюшку с похожим староверческим уставом, обрядами и промысловыми привычками.

Конечно, и у нас на Мезени, Пинежке, Кулое и Печоре до самой Оби и Енисея что-то было своё в промышленном обиходе, в воспоминаниях и памятках, но, братцы мои, «наукоеды», неужли вы так плохо знаете родимую Русь, что не разглядели в сибирском засторонке отпечаток огромной Мезенской волости, земли которой разбегались от Оби до Печоры, Кулоя, Пинежки и восточного берега Двины, а на южную сторону Матеры до Вычегды-реки, а на севере вставали из Ледяного океана самые кормные места Груманта, Матки, Колгуева – огромные каменные вараки на десятки тысяч квадратных километров: «сендухи» на Канине, тундры до Обской губы и Ямала тоже входили в мезенские ухожья, по ним торили свои путики, били зверя мезенские, пинежские, кулойские старожильцы-скифы, и язык-то был один, в какую бы ты глушь ни угодил, от Уральского хребта до Лены, Байкала и Камчатки, открытой холмогорцем Федотом Поповым и пинежанином Анкудиновым; и везде жила на устах одна «говоря», один чудный, роскошный, цветистый, удивительно просторный и вольный в своих чувствиях, образный русский язык, с множеством неожиданных поэтических метафор, язык Богоматери, пустившей в мир великое племя русских скифов, где все понимали друг друга и не требовалось для общения толмача. Но климат, суровые места обитания, морозы и ветры-падеры вынуждали мезенских жонок говорить торопливо, чтобы не застудить горла: лишь песня строилась в высоком долгом распеве, похожая на плачь пурги. Доставали песню от живота, чуть пониже души, тянули унывно, почти не разжимая губ, но отчетливо выпевая каждое слово. В этом и была особенность мезенского распева.

Поморскую певческую манеру, мезенский протяг блюли многие сотни лет, и она жила ещё при мне в пятидесятые годы прошлого века, когда и я подпевал мезенским бабам за гостевым столом, хватив граненый стакашек янтарной браги. На Мезени, особенно на лукоморье, хранили свою длину строки, умели свивать слова в ручьи, вешние родники, не затесывая в осиновые баклуши,