В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

и русский человек; но зачем плевать ему в лицо и гнать из той природной среды, в которой он вырастал веками, становился защитником отечества… А в ответ одна русофобская гугня… И было в ходу выражение как аттестация качества человека: «Бритые лучше и благороднее небритых».

Иван Аксаков, как член правительственной комиссии по расколу, участвовал в допросе одного раскольника, странствующего по Руси более 15 лет. Потрясенный Аксаков тут понял, осознав истинную силу и искренние истоки раскола: «Право, Россия скоро разделится на две половины. Православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающегося от веры духовенства, а все прочие обратятся к расколу. Все соки испорчены, и едва ли есть исцеление. Кажется, нам суждено только понять болезнь и созерцать, как она пожирает постепенно ещё не вполне зараженные члены… Когда кончится наша комиссия, Бог весть».

Так всё и случилось…

* * *

Ссыльный эсер Зензинов, в 1914 году пребывавший в низовьях Индигирки, писал: «На Индигирке русские живут столетия, живут окруженные сплошным кольцом из якутов, юкагиров, ламутов, тунгусов, чукчей, и тем не менее они сумели сохранить русский тип лица, русский язык, русские обычаи… На Индигирке русские очень роднятся с инородцами и, явление исключительное! – подчиняют инородцев русскому влиянию, заставляя якутов, юкагиров и даже чукчей говорить по-русски, передавая им русские обычаи и одежду».

После ссылки Зензинов уехал в Америку и там благополучно прожил долгую жизнь и написал книгу о русских на Индигирке. Не знаю, насколько глубоко поселились в душе эсера Зензинова образы «Стихеи» и «Сендухи» – самоназвания Бога-Огня, Бога-Слова. Но оторванный от крестьянства, их кабальной жизни, Зензинов навряд ли проникся почтением к редкостной по чувственности и склонности к русскому Христу крестьянской душе, смотрел на поселян сверху вниз… Но некоторые впечатления Зензинова будут весьма к месту в этом очерке о груманланах в Русском Устье.

Зензинов пишет в 1914 году: «Перед нами не земляная якутская юрта, а рубленая русская изба. Войдя, я с удивлением увидел, что деревянный пол был чисто вымыт, камелёк подметен и прибран, у огня стояла русоволосая и голубоглазая хозяйка… Она ничем не отличалась от крестьянки средней полосы России. Когда за чаем завязался разговор, я не мог не подметить особенных слов и выражений, иногда не совсем понятных, но несомненно русских, которых никогда до этого не приходилось встречать, которые напоминали старинные русские книги. Все эти впечатления были особенно ярки в первые дни и недели моей жизни в Русском Устье. И я не мог отделаться от мысли, что попал в какой-то старинный уголок древней Руси, сохранившийся на далеком Севере, как обломок далекой и чуждой для нас жизни».

Фольклорист Иван Александрович Худяков писал о Русском Устье в 1868 году: «Подъезжающий к Русскому Устью зимою бывает поражен множеством собак, бегающих по крышам домиков и при приближении приезжих подымающих всеобщий ужасный вой.

Собаки составляют здесь главное богатство; у богатых их число доходит до 100, но есть бедняки, которые держат по две собаки. Оленей и лошадей очень мало, да и те в руках одного местного “богача”; коров совсем нет. Ружей почти нету, стреляют из луков стрелами с железными наконечниками. Некоторые русские столь бедны, что имеют по две таких стрелы, после каждого выстрела стрелу отыскивают и подбирают. По крайней бедности местное население помещается в самых тесных “конурах”, живет и спит почти друг на друге. Невежество господствует в “Р. У” и долго не даст ему поправиться. Бедность такая, что жители не в состоянии платить податей».

Потому так далеко и забирались мезенские староверы, чтобы не платить податей и не знать царских чиновников с их длинной безжалостной загребистой рукою. Вот приезжал Иван Худяков в низовье Индигирки, но, судя по воспоминаниям, ничего так и не понял в той тундровой жизни, а увидел только внешний её очерк. Впрочем, этим и занимались тогда разночинцы-ходоки в народ, потому что явились из другого мира, где нет никаких возможностей понять живущих на земле, их необъяснимую тягу к истинному Богу, а не к тому, сочиненному властями, – непробиваемый туман в голове и сословная сердечная отстраненность. Худяков – невера, и в практической русской жизни невежа, мало чего смыслящий в суровом быте помора-промышленника, потратившего десятки лет, чтобы через тайболы и суземки, сендухи и гранитные увалы, по волокам и речушкам, по многим уже давно забытым таежным путикам и горным перевалам добраться до низовий Индигирки и заселиться среди «иноземцев».

Вот и страдали в кушных избенках, спали вповалку, ибо большую избу не протопить; сбивались поближе телами, чтобы надышать, согреться от близкого человека в студеную зиму, когда на дворе порою минус пятьдесят. У нас на Мезени рубили огромные избы в два жила, куда под крышу сбивался не только весь крестьянский род, но и скотинёшка, сенишко, барахлишко (гобина), охотничья и рыбацкая справа, но в зиму ход на верхнее жило (в светелку) закрывали до весны, запирали дверь в горницу, чтобы никто туда не шастал понапрасну; двери в сени и на улицу надёжно «ухетывали» шабаленками, соломой, всякой ветошью, чтобы с воли не пробрался коварный сквознячок: и вся семья сбивалась в избе возле русской печи, на лавках и на полатях, хоть и собиралось к ночи обитателей человек пятнадцать – двадцать, и лишь с приходом весны двери вольно распахивались, избу мыли, шоркали голиками с дресвою, выгоняли зимний истомный дух, и с Пасхи в избе начиналась для семьи как бы новая жизнь…

А каково было устьинцам перемогать долгую зиму, когда за крохотным ледяным оконцем тундра-сендуха на сотни вёрст во все стороны и нет ни лесинки, ни елинки, ни теплинки, и только уловленный по весне корявый, облизанный водою балан на берегу реки, принесенный с верховий по течению, – единственная наводяневшая лесина, которую так трудно разжечь, если не успел просушить за лето и расколоть, и потому плавник, собранный для каменки, ставят на попа, чтобы уберечь от дождей.

Худяков записал в Русском Устье детскую попевку с глубоким религиозным содержанием, о котором мы, дети, и не догадывались:

Солнышко, солнышко

Выгляни в окошечко,

Твои детки плачут,

Серу колупают,

Собакам бросают,

нам не дают.

Эту детскую нескладуху мы в Мезени тоже пели после войны, но с невольным восторгом, когда над горизонтом выкатывалась здоровенная солнечная «балда», посылающая торжество жизни над смертью.

Солнышко-высоколнышко,

Выгляни в окошко,

Там твои детки

Кушают котлетки,

Книжки читают,

Тебя поджидают.

Это своеобразная молитовка – возглас к Богу-Огню, чтобы