В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Но наше детское воображение сочиняло свои сказочные природные миры, в этих мечтаниях мы обитали и росли, и суровая «обыденка» спасительно окутывалась волшебными кружевами мистики, которую не познать через сочинения и ветхозаветные книги; это были миры нашей детской души, которые естественно таились за маревом тундры («сендухи»), что безмолвно, сосредоточенно дышала за моим окном, таинственная и безграничная «Стихея» Бога Отца.

Я только занялся литературой в начале семидесятых, что-то пробовал сочинять, мысль, неоформленная образами, погибала в голове, когда я выстукивал на «ундервуде» в общежитии парткурсов первую свою повесть «Белая горница». И вот однажды, когда я с трудом огоревал литературное сочинение, вдруг из далекой Сибири пришло в Архангельск доброжелательное, искреннее, без тени фальши, письмо от якутского писателя Николая Габышева, прочитавшего мою слабую ученическую работу: дескать, в низовьях реки Индигирки сохранилось поселение Русское Устье, где старожильцы говорят языком семнадцатого века, на котором вы пишете.

Тогда, по молодости лет, я Николаю Габышеву не поверил и не ответил, о чем нынче очень сожалею. Подумал, что-то сочиняет якут, какой там семнадцатый век, если на этом языке говорит весь Мезенский район: и про письмо якутского филолога вроде бы и забыл, а оно, оказывается, тлело в моей головенке. Но вот пришла пора сказать о Мезени своё слово, – и давнее послание о Русском Устье Николая Габышева, замечательного якутского ученого и писателя, тут же вспыхнуло, как озарение. Николай Габышев, якутский учитель, побывал в устье Индигирки в 1941 году.

«…На берегу стояли те самые русскоустьинцы, их было много, более десятка мужиков, две-три женщины, несколько детей. Дети и женщины из ближних бревенчатых низких избушек. Русскоустьинцы сразу отличались: видно было, что это не обычные русские с материка, с России, или с Лены, или с Сибири. Это были другие русские. Именно русские, не якуты, не юкагиры… Но это были не совсем русские. В большинстве своём черноволосые, смуглые и черноглазые, были и русоволосые, и белолицые, синеглазые – никак не похожие на якутов и юкагиров. Всё же белая раса сразу бросалась в глаза. Мужики и бабы все были худощавые, довольно высокого роста, чуть сутуловатые, много бледнолицых. Узкие лица, безволосые подбородки, ни одного усатого или бородатого. Длинные руки и длинные ноги, широкие глаза. Очень редко узкоглазые, нет толстяков. Люди медлительные, тихие, но никакой робости: разве женщины застенчивы, да дети пугливы. Мужики Русского Устья держались тесной стайкой, курили табак из своей неизменной “ганзы” – трубки на якутский манер. Чувствовалось, что здесь, в тундре у своих изб, хозяева все же они. Меж собою бойко и весело переговаривались, свободно повсюду ходили, во всё влезали. Близко от изб на привязи лежали ездовые собаки, они много лаяли. За ними простиралась тундра, ни гор, ни курганов. Надо всем этим серое сентябрьское небо, низкое сизое солнце в полдень. Унылый край, безмолвие тундры. И эти деятельные, узкоплечие бледнолицые люди с их веселым несмолкаемым говорком, с их хозяйским вхождением во всё, с их крепкой спаянностью.

Вначале трудно понять их скорую русскую речь с подчеркиванием шипящих, с выкриками удивления или неудовольствия, с долгими гласными, особенно много слышно “и-и… э-э”. Совершенно непостижимые ударения и части слова типа: “увжа– увжа, кака монная, бра, букашка, много-ти, ми, ви, тибе”… Всё это говорится очень быстро, со смехом, сразу чувствуется, что русско-устьинцы очень жизнерадостны, меж собою общительны. Мы удивленно переглядывались – все слова были крайне искажены в быстром говоре, в изобилии шипящих, в “икании” и “экании”.

Потом заходили в их избы с сенями, прихожей и горницей, пили чай, ели юколу, тогда в Русском Устье хлеба не знали, питались исключительно мерзлой, вареной рыбой, на рыбьем жире готовили оладьи из рыбы, ели утиное, оленье мясо. С нами русскоустьинцы говорили довольно медленно и довольно чистым, понятным русским языком.

За десять дней пребывания в Хавтыстахе, небольшом посёлке в устье Индигирки среди “досельных”, т. е. старинных русских, я старался проникнуть в тайну говора, что-либо понять в их быстрой речи. Но нисколько в этом не преуспел. Они не понимали обычные вещи, не знали животноводства, земледелия, жизни городов, не видели леса, даже петух, свинья, кукушка – все они для детей были диковинными существами…»

…Я родился на краю Канинской тундры, и этот мир Русского Устья, описанный в подробностях учеными, не просто знаком в мелочах, он мне как бы родной, ибо там на востоке Сибири, о край Ледяного Скифского Океана обитали мои земляки из Мезенской волости, первые понизовцы Индигирки, пришедшие с Зимнего Берега, а может, и близкие люди, с которыми я потерял родство. Ученые сочиняют историю старожильцев, и кого только ни заселили на просторах «сендухи», и новгородцев и устюжан, и вологодцев, и ярославцев, и онежан, и печорян, но только упорно обходят молчанием мезенцев-груманланов, выходцев с Зимнего Берега Скифского океана. Знать, это умышленная месть к моим предкам-старообрядцам (упорным противникам никоновой церкви и «ереси жидовствующих»), раскинувшим по России уловистые сети крепкой веры в древнее благочестие, так вот это немирие государства к русским поморам-аввакумовцам живет и поныне, точит исподтиха и через триста лет, не желая признать великую вину перед поморским согласием: вот почему в таких теснотах, в бедности и немилости прозябает коренное русское племя и в двадцать первом веке, и уже трудно ждать ему от властей каких-то добрых перемен.

14

Мезенские просторы семнадцатого века были больше Франции. Река Мезень на тысячу верст, Печора, Вашка, Кулой, Пинежка, Зимняя Золотица, Койда, Ручьи, Пеша, Чижа и Нижа, Усть-Цильма, две Пижмы, Обская губа, Ямал, Таз, лукоморье от Северной Двины до Оби, да ещё сотни притоков речушек и озер, да ещё Канская земля, и громадные кормные острова, где веками промышлял мезенский помор, Грумант и Матка, Колгуев, Вайгач, Соловецкие острова, море Белое и Баренцево, Великий Ледяной океан под Полярной звездою, – и всё это безмерное пространство под незатухающим летним солнцем когда– то величалось русским раем. Ещё до Христовых лет Русские скифы переплыли Средиземное море, пять веков, наверное, гнездились на русской равнине от Дуная до Камня, позже от Словенска пустились к Ледяному океану, укоренились на двенадцати берегах Скифского моря (Белого) и, спустя шесть столетий, кочевые русские скифы, окончательно «сев на снег», пересели на морскую посуду и обтесались в груманлан – людей-плавателей с особенной мужественной, бесстрашной натурой, красивым обликом и поэтическим языком. В этот удивительный райский мир нам уже не войти, и даже слабое его отражение, увы, сгасло в последнюю мировую войну, почти не отразившись на письме, в летописях