В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

не загоняя в гранитные колоды, но пуская слово на стремнину вод, в голомень, океанскую самоволку, во власть небесной воли. Это сложная чувственная метафора и простой, серой, будничной красочкой её не объяснить, ибо в душе русского помора неотлучно жила «Святая Троица»: Слово, Бог и Огонь. Русская душа – это жилище Бога-Огня… И она спасительно приоткрыла врата, когда православная церковь под напором неистового царя Петра качнулась в овраг, а поморы удержали её на краю обрыва, не дали окончательно обрушиться под католика и «лутера», создав «дружину старообрядцев-староверов» – верных согласников Христа.

Если русская душа – Очаг непотухающей веры, то слово – дровишки для Огня, та самая «теплинка», сердечный жар, коим и кормится, утешается душа, чтобы не тлеть в остатние годы, смиренно склонясь под власть плоти. Без веры русский человек не жилец: уходя на промысел в Ледяной Океан, он уже был готов к смерти, хотя обещал жене вернуться, и мечтал вернуться, рисуя картины удачной зимовки и возвращения к любимым детишкам. Но для поморской души это раздвоение чувств не мешало, да и не было тут никакого внутреннего смятения, анархии и душевной слабости. По своему правоверию, которое поморец исповедывал, он уверенно знал, что только миг живет на распутье, а впереди ждет бесконечная долгая жизнь в раю, под Полярной звездою; вот «немцы» и поражались, что помор не боится смерти, сряжаясь в неведомое на утлом коче, шитом вересовой вицей, деревянными гвоздями (нагелями) и звериными жилами. Правоверие, которое обыватели чернили «поганым язычеством», было твердым основанием православия, откуда русское христианство и почерпнуло корневые истины доброчестия и совести, неколебимо отличающие нас от католика и протестанта. Староверы, живущие в добровольных скрытнях в глуши России, исповедуют эти заповеди правоверия, указуют нам, каким был и каким должен оставаться русский человек, чтобы вечно светилось имя русского племени, чтобы не вычеркнули его навсегда из мировой истории. И когда в середине семнадцатого века нашло помутнение на церковь, и она шатнулась набок, желая улечься под сатану, тут в помощь ей и появился мезенский старообрядец, готовый на долгие лишения вслед за Аввакумом…

Былинный исторический эпос выпевался старобрядцами Мезенской волости (Мезень, Кулой, Пинега, Зимняя Золотица, Печора), а не по городам, в каменных склепах и съемных углах, с их застарелой похмельной тоскою питерской рабочей казармы и безгласием; и не в корчме за кружкою жигулевского пива, сдувая пену на лоснящийся от грязи, затоптанный пол; и не в боярской храмине за хмельною братчиной; и не каликами перехожими у кочевого костерка, но он стихийно, как бы сам собою, истекал из жалостной бабьей груди на деревенском жальнике Зимней Золотицы, иль на берегу Белого моря, куда с голомени доносило не только солеными брызгами штормовой кипящей волны, но и вестями от супруга, где – то страдающего сейчас на промыслах, посылающего жене мысленное, крепящее душу слово привета. На становьях Груманта и Матки под «воп» сиверки и неумолчные радения пурги, которая и посылала двенадцать девок-цинготниц заскучавшим на Груманте зверобоям, неделями донимая зимовщика безнадежным тоскливым воем, пока не надоест Матушке Стихее мучить мезенских страдников.

Из мезенской вотчины развезли груманланы русскую старину, сказания и песни до самых окраин Сибири, и уже не разгадать, какими путями и кто привез в Русское Устье «народную былинную душу». Она прибыла из Мезени, как вещий подарок поморского сердца, и укоренилась вместе с мезенской «говорей» в понизовье Индигирки, Колымы и Анадыри… Мезень и Пинега в семнадцатом – двадцатых веках и были главным хранителем устного народного эпоса, крестьянской школою словотворения и возрастания души, а к ней примыкали старообрядцы Выговской пустыни и Обонежья (вторая певческая школа былин).

Боже мой, откуда взялась эта нелепая умышленная придумка: дескать, укоренились беглые из Великого Новгорода в понизовье Индигирки, спасаясь от неистового московского государя Ивана Васильевича. Кто-то слепил пошлую «залипуху», сунул в печать, и пошла она, поехала шляться по Руси, как бабья побрехонька. Да, были на дворе времена, когда новгородские «шуликаны» гуляли по большим рекам на ушкуях, стругах и лодках-коломенках, жили разбоем, отбирая у торговцев казну и гобину, укладывая награбленное в свою калиту, а прикопив капиталу, бросали ремесло разбойника и сами становились процентщиками, лихоимцами, обижая голытьбу, забирая у неё последнее, взяв незамысловатые уроки у вероломного еретика Схарии, в короткое время сбившего с православного пути многих новгородских попов и бояр. От Схарии и напустилась на Русь бесовская зараза при Великом князе Иване Третьем, – «ересь жидовствующих» ветхозаветников, с которой мы не можем управиться и в наши дни, хотя с той поры минуло больше пятисот лет.

Конечно, каждый вспоминал на Устье свою туманную родину, худо представляя её, наверное, мечтал вернуться к родителям, где каждый чуланчик был обогрет и обихожен, а на Колыме каждая половичка дьявольски застужена. И наверное, любой гость из Матеры в этот миг, переступая порог зимовьюшки, искренне жалел хозяев Устья: «Господи, как тут можно жить в этой халабуде, похожей на звериную нору?»

Но мало кто из наезжих гостей понимал, что это обычная жизнь кочевника, вечного русского скитальца, для которого страсти обитания на суровой земле – негласный обет Господу блюсти его заветы. Скифы-поморы Зимнего Берега пришли сюда, чтобы спасти душу, а не тело. Петр Первый, царь-антихрист, вынудил покинуть отчий дом, и, погружаясь в свирепое пространство, мезенские скитальцы без отчаяния перетирали эту неудобь кочевой жизни.

* * *

Староверы – это русские православные «правоверы», исповедующие русского Христа. И не надо было никоновской церкви безумно ратиться с ними пятьсот лет, отрывать от материнской груди, преследовать, унижать и уничтожать коренную сердцевину русского крестьянства. Выталкивать за родной порог, злобно издеваясь и насмехаясь над своими братьями, глумиться над их верою, в угоду чужебесам, ехавшим в Московию с одним потаенным зловредным умыслом – завоевать земли Востока и искоренить русских «варваров». А низменными усилиями царя Петра приветили католиков, протестантов, мусульман, иудеев, – да кого только не пригрели за доброй русской пазухой дети Сварога и братья Христа; вскормили, взлелеяли диких «варваров», пришедших с Алтая, чтобы те через много лет, приняв русский язык, обычаи и обряды, натравленные чужестранцами, вдруг вскинулись на дыбки и давай качать своё «самоправство» и насмехаться. А Кремлю нет бы проявить силу и властную руку, – но стали велеречиво толковать православной пастве: дескать, братья же они вам, такие же люди, одной судьбы и одной земли, ну как им не порадеть? Дескать, русский правоверный мужик и так не пропадет, хватит у него сил, чтобы не согнуться и не пропасть в вековечной нужде. Вроде бы по мысли всё верно, так же размышляет в тон Кремлю