В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Народ ушлый, яровой и рьяный. Палец в рот не клади – откусят: такие и нужны были в Сибирях, весело идущие на риск и бои с «иноземцами», что разбрелись по тайге, гольцам и тундрам, готовые навсегда присвоить пустынные земли себе. А дерзкие выходцы с Поморья, поклявшись государю в верной службе за крестным целованием, не боялись сложить голову в походах за ясаком, лишь бы царь платил служилому всё, что полагается по уговору: пять рублей годового жалованья и четыре чети муки и две чети соли на семью, если есть жена и детишки…

Из корявого замыленного морскими волнами плавника, выброшенного штормами на скалистый берег, приглядистую избу невозможно срубить топоришком: каким бы рукодельным плотником ты ни был; все равно получится избенка, зимовейка, хижа в два окна, полуземлянка-засыпуха, напоминающая звериную нору, каких в короткое время по Сибирям работящие поморцы наставили десятки тысяч, и двенадцать поколений истинно русских старожильцев поднялись в подобных заимках, а выросши, ушли в большой мир (на Матёру), чтобы обновить кровь столичного самодовольного и наглого торгаша, ростовщика и мздоимца, скоро отбившихся от истинной православной веры и сбежавших в «ересь жидовствующих».

Вот их-то отпрыски и гуляют нынче по России, с шоколадными пузырями на масленых губах, ограбив мирный трудовой народ и тоскуя по развратному Западу, откуда и заявились на Русь.

Поморскую избу на Колымской «сендухе» не поставить, как ни крутись из последних сил, а если и срубишь приличное жило с горницей и подизбицей, то не протопить его. Русская печь обжорная на дрова, сбита из глины в половину избы, для стряпни очень хороша, настоящая кормилица огромной семьи, и есть где «косьё» прокалить на лежанке, но тепла от неё в большом бревенчатом доме с гулькин нос, тем более в сорокаградусную стужу с ветром хиусом с моря Лаптевых или «падерой» с северо-востока, как ни обкладывай стены земляными завалинками. Ведь с дровами, увы, так туго в «понизовье», вот и пришлось перенять от чукчей и юкагиров убогий кочевой прислон из корявого топляка, поставленного шатром, с наклоном, и обложенного дерном, наподобие «урасы» – рыбацкой избушки, где помор– груманланин и коротал всё лето, добывая сетями «едишку» на жизнь семье и корм «скотине» (собакам).

Потому и жили русскоустьинцы в больших бревенчатых баракам с плоской кровлей, обложенной дерном, и когда в зиму заносило посёлок сплошь, то из снежной ребристой равнины выглядывали наружу лишь печные трубы с окнами, крытыми льдом. В шестидесятых годах русского предания оставались лишь две избы, – медпункт и магазин. Шло изнурительное сражение с холодом, с цингою, с надсадою, с черевной грызью у мужиков, с икотой у женщин; но главная битва, что шла без перерыва восемь месяцев, с ненасытной железной печкой, которую, казалось, невозможно было накормить.

Печи клепали из бочек от горючки, – первые дары с русского материка, прилетевшие на самолёте. До той поры дома отапливались камельком, стоящим посреди сумрачной избенки; тепло быстро уносило в продух и в дыру на потолке, и чтобы не «захалеть» от угара, хозяйки не один раз выскакивали на мороз или в метель, чтобы «наколупать» топором дровишек на истопку и подживить огонь; колоть дрова умели в Устье все, старухи и дети с малых лет; мужиков-то в хозяйстве не было, они все кочевали на «сендухе», добывая песца, но в «урасах», крохотных зимовейках из плавника, согреться было ещё труднее.

Комната (изба) была одна, иногда с выгородкой, где на Мезени была горница и порою жили гости или дочь на выданье. Малышей, как собачек, привязывали длинной веревкой к грядке кроватки, чтобы ребенок, играя, не обжегся о раскаленную печь, гудящую в углу хижины. Так было заведено исстари. Мужики, вспоминая обычай, шутили: «Все мы на веревке выросли». Это убогое житье семьи почти не отличалось от зимованья мужей-охотников, сидящих на путике в «урасе», пережидающих пургу.

Конечно, дом на Мезени с русской печью на пол-избы, с полатями, куда на ночь могли завалиться старый дед с дюжиной внуков, выгодно отличался от мрачной изобки на Индигирке. И, наверное, первые поселенцы из ватаги мезенца Посника Иванова не раз вспоминали житьё-бытье у себя на родине на Зимнем Берегу, и дом виделся, как хоромы. Но зато здесь, на Индигирке, витала воля, куда ни брось взгляд, и правила миром Мать Стихея. И может, этот угрюмый быт и приучил вспоминать диковинное предание из прошлого, ворошить странное мечтание, чтобы укоренить на сердце новую родину.

Якобы предки, приплывшие из Новгорода, были дворянских фамилий.

«Дед мой был дворянином и осталась грамота, писанная золотыми буквами, да мальчишка её изорвал, как стали подати собирать, в мещане записали. А сначала-то вовсе ничего не платили. Узнали про них в России, царь и собрал комиссаров подати собирать. Куда могли деваться преследуемые опричниками гонимые люди? На Север! Кто мог снарядить крупную экспедицию из 14 кочей? Только богатые люди-бояре со своими людьми. Ведь в хороший коч помещалось 25–30 человек. Долго, много лет плавали они по океану, пока-то наткнулись на реку Индигирку и стали здесь жить.

…Вот бродили по тайге в поисках ясака от Печоры до Анадыри в стуже и нуже, превозмогая лишения, которые мало кто в Европах представляет, ибо особого закала был русский скиф; и вот после всех скитаний заимел мой земляк тесную, закопченную «урасу» на краю света, острый нож, мороженую нельму, муксуна, или чира, чтобы, настрогав тонкими лепестками мороженой рыбы, согреть черева и обнадежиться на долгий путик в сотню верст по западням (песцовым ловушкам). Тут вдруг займется поносуха, разом померкнет сендуха, затмится в «бухтарме» весь белый свет; христовенький, скорее зарывайся, как горносталька, в спасительную нору, выставив наружу лыжу-кунду, или дорожный посох, и жди в этой могиле, когда закончится над твоей головою завируха, и сатана приотпустит с твоей шеи погибельную вьюжную удавку.

…Гудит, стонет шальной ветер-полуночник, выстуживая последние остатки тепла, ползут застругами снежные змеи, погребая охотника-груманланина: ну и где тут, милые мои, в эти последние минуты Исус Христос, твой русский Бог? Поёт заупокойную или берет прощальную исповедь, покрывая несчастного, как холщевым саваном, искусительными словами? Или сбежал в свои небесные хоромины? Да нет же… Он присутствует молча возле тебя в этом «заморозном» склепе, без слов переживает твои последние минуты; и, засыпая блаженным сном, ты чуешь Его спасительное теплое дыхание, Его ободрительные чувства, позывающие не к смерти, но к жизни…

Иной охотник имел 150–200 “пастей”. Между ловушками расстояние с версту, по этой сендухе и жирует песец, чтобы сыскать едишки, пока-то ветер-полдник донесет вонючий запах привады, закопанной ещё по осени в яму на