В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

и за столетия скрытничества, не отказываясь от русского Христа, невольно создали не секту, не толк и не согласие потаковников и дырников, а вернули из небытия, вытянули из нетей, как занорившегося песца, уже забытое, но записанное на небесах правоверие, опираясь на живую, вечно родящую мать-природу (Стихею). Русские походники, заселившись на Индигирке, долго не слыхали о кровавой розне на Москве в православной церкви, о погибельной смуте, затеянной вокруг Спасителя разрушителями русского племени, о жутких страстях, что принесли в Россию черные «враны» – коварные протестанты, папежники, «дети золотой куклы».

Так в излуках порожистых рек на огромном суровом пространстве установилось вместе с отставными казаками, «гулящими» и походниками русское правоверие, напоминающее былое христианство первых веков. Юкагиры смещались к православию, принимая крещение, а русские поморы возрождали истовое поклонение живой Природе с её поэтическими голосами и той этикой и мистикой, что легла в саму сердцевину учения Христа, о неиссякаемой глубине «Стихеи» с её пужалками и страшилками, с теми водяными «шулюканами», которых вроде бы оставили на Мезени, Пинеге и Печоре, а они вдруг оказались на Колыме, прибыли на Восток в заплечной торбе мезенских походников – русских скифов… Хорошо, что царские и церковные власти сидели далеко и не могли кнутом и огнем достать этих бродников-смутьянов из «языческого темного мира».

Алексей Чикачев, уроженец Русского Устья, литератор и этнограф, записал байку-быль о «Сендухе»:

«Было это ещё до войны. Повез дядя Проня нашу учительницу на зимние каникулы в Чокурдах. Отъехали из Русского Устья рано утром. Вдруг, брат, временная пурга и упала, за метелью переднюю собаку не видно. Сразу заблудилися. Чево делать? Собаки противным ветром не пойдут, да и деревню не найти, можно в море уехать. Хорошо, палаточка була. Учительницу-ту положил на нарту, в одеяло завернул и палаткой накрыл. А самому места на нарте нет. Сам-от сядет на снег, голову-ту под палатку просунет, положит учительнице на колени, полчаса подремлет, встанет, отряхнется от снега и начинает ходить вокруг нарты. Потом опять подремлет.

Учительница та сказывала, что сначала старик молился. “И-и, Исус Христос! И-и, Матушка-Сендуха, не дай погибнуть православным христианам”.

Потом стал петь то ли песни, то ли былины. Сутки прошли, пурга не перестаёт. Тогда он решил испытать последнее средство.

– Чево, мама, станем делать? – обратился он к учительнице. – Винно придется раздеться.

– Ты что, дядя Проня? – испугалась учительница. – Зачем раздеваться?

– У нас такое поверье есть, если человек в хорошую погоду родился, и когда он совсем голым на улице покажется, пурга сразу подтихает. Только ты, мама, мою лопотинку держи, а то ветром унесет. (в Русском Устье принято такое ласковое обращение к детям и к девушкам. Мальчика кличут «тятя», а девочку и девушку – «мама».)

Старик быстро разделся, сунул одежду (лопоть) юной учительнице под палатку и, несмотря на сильный мороз, принялся кружить вокруг нарты и кричать в небо: “Будь ясно! Будь тихо! Будь такая погода, в какую я родился!”

Прошло ещё полдня. Пурга действительно стихла. Смотрят, в полверсте от них прямо по их пути Толстинская заимка. Маленько не доехали. Дядя Проня радовался, как ребенок.

– Матушка Стихея услышала нас. Нашто она даст нам погибнуть? Мама, домой доедем-да, надо огонёчек покормить, Миколаю Чудотворцу свечечку поставить…»

* * *

Русское Устье – это не одна большая деревня, печище, село, заимка, зимовье или острожек за «чесноком» из плавника, с православным храмом и ясачной избою, а беспорядочная россыпь (двадцать девять) домишек, хуторов, заимок и зимовьюшек, келий и пустынек, тех самых староверческих скрытен, ставленных русскими поморцами по своей воле и натуре, где поглянулась матушка Сендуха уму и сердцу сибирского скитальца: скрытчивый травяной наволочек о край озера, отвилок речушки на рыбные угодья, шарок, или пустыннный заливчик и прозрачная студеная виска, впадающая в Индигирку у гранитной мрачной стены, где осенями вьет круги икряная белорыбица, зашедшая с моря на свою вековечную плодильню.

Неизвестно, когда возникло Русское Жило в низовьях Индигирки, где Иван Ребров и Посник Иванов дали бой юкагирам, заложили ясачный острожек за «чесноком», но под натиском конфедератов оставили зимовьё и поднялись в верховья порожистой реки, а оттуда скинулись на Лену. Но в своих подробных записках колымскому воеводе Василию Пушкину о русских поселенцах в низовьях Собачьей реки они не упоминают. Хотя в эти годы в устье Колымы уже стоял Нижнеколымский острожек, затеянный Ребровым, но поставленный для сбора пушного ясака мезенским торговым промышленником, главным целовальником Колымы, будущим купцом первой гильдии Кириллом Коткиным.

* * *

Весь семнадцатый век стольники Пушкины служили воеводами в Мангазее, Тобольске, Нижнеколымском остроге и Якутске: в те годы, когда «груманлане» с Зимнего Берега Белого моря двинулись в Сибирь на кочах и пеши, одни по воде, другие через сузёмки, глухими немыми тропами, выстраивая путик на восток, и не от этих ли мезенских кочевников они наслушались мифов с ямальской земли, с того самого лукоморья, где прежде стояла Мать скифов – золотая старуха с ребенком на руках и росли дубовые боры, а на островах жили смуглые люди, бродили мамонты и саблезубые тигры.

13

Наверное, в силу каких-то крайних обстоятельств первым затеял свою избу, баню, лабаз и «вонный» амбар Федор Чикачёв где-то в конце пятидесятых годов семнадцатого века. В военную команду Федота Попова (холмогорца) и целовальника Семейки Дежнева (мезенца), вышедшую из устья Колымы в 1648 году, он не попал, и в отряд отчаянного атамана Михайлы Стадухина, ушедшего через перевал на Камчатку, тоже не угодил, и не уплыл с картографом Курбатом Афанасьевичем Ивановым (мезенцем) на реку Анадырю на смену Семейке Дежневу, и не ввязался в казачью сумятню в Якутске. Но если покопаться в архиве Якутска, то можно, наверное, сыскать его следы, ибо фамилия Чикачев встречается среди зашиверских мещан. Хотя дается она в разных источниках вольной писарской рукою под разным звучанием, как послышится ему: тогда вся Русь ходила под прозвищами живой природы. (Чикачевы, они же и Чукачевы, и Чюкачевы, и Чухачевы, Чехачевы). Те же Личутины в начале восемнадцатого века в архивных справках были Личютины, Лазаревичи и Назаровичи, Боюшковы и Тазуи, но носили они самые прозаические прозвища, как тогда было в заводе, и с ними проживали до кончины, а прозвища, «потиху тускнея», погружались в прошлое, в дремучую старину, создавая аромат минувшей истории.

Но казак из печорской Пижмы дал начало большому роду старожильцев-казаков сибирского Востока, а его дальний потомок ученый-этнограф Алексей Чикачев написал знаменитую книгу «Русские на Индигирке» о своем предке Федоре Алексеевиче Чикачеве и русских поморах в устье Собачьей реки. И тем вызволил из нетей