В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

высшей воли и за свою службу получал денежный оклад два-три рубля в год и хлебное жалованье (муку и соль). В новом прозябании служилый как бы вступал в какой-то незнакомый уклад, становился сам себе начальником, головою, старшинкой, атаманом, отдавал сам себе указания и сам же исполнял их – значит, получал ту самую волю, которую искали его предки, уходя на поиски сказочного Беловодья. И вот потихоньку растворялись ворота заимки, новый поселенец отыскивал в юкагирах и якутах близкого по нраву, легкого соседа, заводил с ним приятельство, раскуривали трубочку, если не был поселенец старовером, испивали по корчику вина иль браги, и, отыскивая верные слова, заключали мир, призабывая вражду, уже не испытывая ненависти. А хороший сосед, как говорит русская поговорка, ближе отца-матери. Притерлись, притерпелись, обменялись кровью, некоторые сменили цвет кожи и разрез глаз, лишь оставили при себе, как приданое, Бога, старинную русскую речь, ту старинную «говорю» русского скифа, с которой кочевник перебрался к Ледяному океану из жарких степей Причерноморья и Русской Равнины, сменившись натурой, обликом и душою, пересев с коня на морской коч. Пожив в Арктиде лет пятьсот, отправился русский скиталец по Лукоморью, где стояли в небо дубовые и кедровые боры, на восток. По их невидимым, заплывшим со временем следам и двигались медленной ступью военные отряды казаков Поморья с Мезени, Пинеги, Онеги, Вычегды, Выга и Печоры, унося в груди заветы Аввакума.

Если русские имели рабочую одежду и домашний прикид, то эвенки, юкагиры, эвены и якуты носили постоянный распашной кафтан из «оленной» выделанной шкуры с завязками на груди и кожаные штаны и сутками не снимали их и в день, и в ночь, в походе и в чуме, ибо к этому приучила суровая таёжная жизнь и тесный быт, когда вся, порою многочисленная, семья ютилась около огнища, с трудом вытапливая крохотное нутро чума или яранги, юрты, – кроме тех походных дней, когда юкагиры и самодины проводили на «нартишках», в бесконечном кочевье по тундре вместе с семьею и нажитым скудным добром, вслед за оленьим стадом, охраняя его от волков, чтобы иметь пропитание (а значит, и жизнь). Если у русского промышленника главной едою была рыба, то у самодина и эвенка мясо оленя, тюленя и моржа. И юкола из чира и нельмы, которую ловили в запас, вялили и морозили для «скотины» и себя. Из мезенских промышленников редко кто мог прожевать даже ничтожную волоть дурно пахнущего ворванью тюленя, а сало моржа шло на светильни, в долгую зимнюю ночь угарно коптившие с утра до отбоя, и на смазку кожаных ловецких бахил (сапог). Но в понизовьях вместе с жилищем быт заставил изменить и вкусы, обряды, а смуглая скуластая алтайка с годами переменила и облик русского ингидирщика.

Ижемский казак из Мезенской волости Федор Чикачев, основатель зимовья Русское Жило, сохранил поморский тип печерской и мезенской промысловой верхней одежды (совик, малицу и маличную рубаху), спасающей от стужи. Одежду старожилы шили из оленьих и песцовых шкур, из тканей и портищ, закупленных в Усть-Яне, Нижнеколымске, Походске и Зашиверске. Отделывали опушья и подклад, вороты и оборы праздничных шуб и шубеек песцовыми, лисьими, бобровыми, собольими мехами, а нитки делали из оленьих жил…

Но обувь пришлось решительно сменить на более легкую; ведь за собачьей упряжкой в долгих мезенских катанках (пришивные голяшки до рассох) далеко не убежишь на «сендухе» и на полоз нарточки не прискочишь, потому долгие «тобоки» из шкуры морского зайца, что таскали на ногах мезенские промышленники, сменили «плеки» и «шеткари», заимствованные у чукчей, шитые оленьими жилами костяной иглою из оленьего камуса. А весной и летом в озерном промысле бахилы, пропитанные ворванью, заменили юкагирские бродни – легкие мягкие сапоги из дымленой ровдуги (оленьей кожи), подвязанные, как и бахилы, под лодыжкой и у щиколотки, кожаными ремнями.

«Иноземцы» по океану не приучились плавать, не строили карбасов, кочей и лодий, шняк и раньшин, рыбача на вертких душегубках-ветках в пять досок, с которых ставили сети по заводям озер, а с неводами плавали на карбасах по речным плесам женщины (как и на Зимнем берегу), спускаясь к порогам и шестясь обратно: добывали неводом и сетками муксуна, нельму, чира, тайменя, осетра – рыбу жирную, «сладкую» в строганине, греющую кровь. Рыбы водилось много, хватало на всех, и за уловистые места, за «тони и становья» на берегах, за охотничьи путики в тайге, дрязги и схваток до крови и убийства до смерти случались всё реже. Былое жестокое немирие постепенно сошло на нет. И русские из прибылых поморских казаков с годами привыкли к обильной рыбе, отступились от Ледяного океана, уже редко плавали в голомень, но ходили вдоль берега до Яны и Лены, (хотя путь и не близкий, рисковый, в несколько тысяч верст, но кормщикам-груманланам с кочей и лодий хорошо памятный до каждого сулоя, баклыша и отмелка… Но когда ушли из жизни бывалые мезенские мореходы, их потомки превратились в оседлых зашиверских мещан; перестали шить кочи, морские карбаса и лодьи даже по анадырским зимовьям, и былое «топорное» рукоделье, которым славились мезенские бродники-староверы, постепенно сошло на нет. И многие старожильцы постепенно с годами снялись к Иркутску, Хабаровску, перешли обратно на Лену, Обь и Енисей, где пустовала жирная землица и можно было вернуться к пашенке…

Каждый земной удел, где поселяется человек, почитая и принимая его за родное гнездо, требует своего платья, своей еды и своего занятия. По этому случаю на корневой Руси, бывало, ходило в народе присловье: «Со своим самоваром в Тулу не ездят». А в досюльные времена на Мезени была приговорка святых келейщиков: «Да не едим чужой ествы, да не носим чужого платья».

Старообрядцы твердо блюли это вековечное правило, хотя если вглядеться в его глубину, то действительно найдешь Божий остерег; человек создан по образу Христа, но живет в природе, добывая хлеб насущный «со своих ногтей», как её дитя, то в ней для своего ребенка матушка-природа взрастила и приготовила всё своё, вековечное, только не соблазняйся, не зарься на чужое, не вороти в презрении рыло от близкого и родного – и сохранишь тело в здравии, а душу свою в чистоте и убежишь от скверны чужого духа.

Потому что-то из бытовой обрядни и жизни в природе, отличной от зимовок в Ледовитом Океане, русские «понизовщики» с годами невольно переняли для себя от «иноземцев», не изменяя русскому миру; что-то дополнили под поморский лад, стороны, дали свои имена, освятили Собачью реку родными преданиями и приметами, сыновьи приникли к ней, храня в душе и памяти досюльное житьё-бытье, новое знание связывая с покровительством Исуса