В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

от Анадыри до Анабары появились сотни в руслах мелких речушек. Только в устье Индигирки зарубили избы не менее сорока (иль того более) хуторян. Сибирь притягивала к себе кочевой народ, мечтавший о воле. И наверняка об устье Индигирки уже просочились тайные слухи, как о новом Русском Рае. Русское Жило – это три десятка заимок, сбившихся на протоках Индигирки в близкое соседство, чтобы надежнее обороняться от «иноземцев»…

И вот минули три века…

Появление Русского Устья на всеобщем слуху – это безусловное чудо, это как бы всплыл со дна Светлояра Китеж-град и звоном колоколов возвестил о себе на весь белый свет: «Русский скиф жив!» Хотя Китеж-град, как духовная свеча, никогда и не угасал, не превращался в восковой огарыш, не скрывался за ореолом мечтаний русских раскольниц, чередою шествующих по молитвенной тропе вокруг озера. Вот и Русское Устье – селище, которое все триста лет было живым, не погружалось во тьму, но слишком далеко заселились мезенские сородичи, чтобы добраться до них и посидеть за корчиком доброго вина. Если Колыма была в семнадцатом веке краем терпения и казачьего, поморского подвига на конце света, то нынче, наглухо запертая новая «Потьма» на Магадане, превратилась в край лагерей, несчастья, горестных воспоминаний и духовной скорби.

В семнадцатом веке мои предки пробивались к восточному океану, чтобы в промороженной Якутии под толстым слоем льда отыскать рай, взамен угаснувшего рая Арктиды. И те, кто обжился в устье Индигирки, обрели свой рай, который искали триста тысяч русских крестьян на закрайках Сибири, на Алтае, в Гималаях, Индии, на Опоньском озере; пусть и суровый, но сыскали крестьянский рай, без царя, без податей, без жандармов и солдатской муштры, без выжиг, спекулянтов и процентщиков, свою волю, своего Исуса Христа – самое дорогое счастие в подлунном мире. Но они и не догадывались, что их рай в пятидесяти верстах от Ледяного Скифского Океана – это бесконечное страдание «о хлебе насущном», стирающее всё счастие от райского плотского наслаждения неизбежными духовными страстями и несносимыми трудами; в этом заполярном рае цена хлебенной горбушки возросла в сто раз, таковой оказалась ценность воли, о которой мечтал и молился старообрядец, измордованный суровой властью венценосца Петра Первого и немки Екатерины Второй, лишенных и капли добродетели и жалости к своему кормильцу… И всё-таки «рай» Индигирки и Колымы в то время казался слаже кремлевской каторги, крепостного права и барской житенной пайки…

…Журналисты писали: «Археолог полагал бы для себя великим счастием, если бы, раскопав могилу XVII века, сумел бы хоть сколько-нибудь правдиво облечь вырытый им древний скелет в надлежащую тому времени одежду, дать ему душу, услышать его речь».

В Русском Устье археологу не пришлось откапывать древних людей; они появились из небесной бухтармы, как небесные посланники рая, светлые призраки, а вдохнув земного воздуха, вдруг оживели и заговорили.

Русскоустьинцы называли себя «досюльными людьми», а тех, кто живет в большом мире, считали «тамошними». В Мезени слова «досюльные» и «тамошние» живут и поныне.

12

Ручьи пришлого народа постепенно стекались к Ледяному океану и навсегда застревали у порогов Лены, Яны, Индигирки, Колымы и Анадыри.

Череда поколений не проходит без каких-то житейских национальных утрат. В Русском Устье забыли, что такое хлеб на столе, что такое мука и как из неё стряпать пироги с рыбой. Если на Мезени сидеть без хлеба, значит, без еды. «Без хлеба – худа беседа». «Хлеба край и под елью рай; хлеба ни куска – берет и в горнице тоска», «Хлеб на столе, и стол – престол».

Я помню, как мезенские вдовы причитывали после войны: «Господи, приведется ли когда хлеба наестись досыта».

А в Русском Устье жители забыли, что есть на белом свете белый хлеб и мука, пшеничные перепечи и житние наливные шаньги. Хлеб им оказался не нужен. Но если не уловилось рыбы, – хотя на столе мясо, икра, грибы, ягоды и ещё много чего из съестного, – значит, народ сидит голодом. Без рыбы значит без еды; такова великая сила привычки и обычая. Ездят по «сендухе» (тундре) на собаках, их тоже кормят юколой. Главная еда чир, нельма, муксун, голец, сиг, – рыбы жирные, вкусные, из них парят, жарят, запекают, крутят, солят и квасят, морозят в ледниках, запасая впрок бочки наловленной рыбы, в обжорную долгую зиму уходит на семью более ста пудов, варят уху (щербу), готовят кашу из икры (икряницу), строгают из нельмы юколу, стряпают пироги, где вместо теста идут та же самая нельма или чир. Щуку за рыбу не считают. Значит, в зимовье Русское Устье жили староверы. А о серой рыбе (окунь, елец, плотва, язь) и вообще речь не идет – это сорная рыба, одно постное «косьё», от нее и собаки нос воротят…

Прежде на Мезени старообрядцы поморского согласия щуку тоже за рыбу не считали, ибо в голове у щуки есть кость, напоминающая православный крест. Есть щуку считалось за большой грех. Я долго не мог понять, в чем тут секрет, ибо сам рыбак и большой любитель ходить по щуки с блесною. Сколько помнится, главной едою на Мезени были трещочка, кислая камбалка-«помаковка», а на жареху и в засолку шла щука; когда позабылись вера и предание, то на мезенский стол «вспрыгнула» ествяная щучка – после трески вторая «сытенная еда», ушел в прошлое и дедовский приговор зубастой хищнице с Варшинских озер, куда плавали рыбаки. Нынче хорошей мурманской трещочки и доброй «пёсськой» щучонки днём с огнем не сыскать.

У меня в этой работе нет замысла дать жизнь Русского Устья в этнографических подробных и красочных картинах, но лишь мимоходом касаюсь перемен, которые случились с мезенцами в добровольном затворе в тяжелейших условиях выживания. Насколько русский скиф-помор способен нести на горбине крест Христов, терпеть бесконечные невзгодицы, которые годами взваливались на плечи помора и вынудили сменить за триста лет обличье, но не обрушили «мезенское слово» и православную душу. Люди укоренились в том краю, где другие земля и небо, и по иному течет время…

Если зимовка мезенского груманланина на арктических островах длилась год, редко – два, из этого срока собирался на промысел харч, огневой припас, оружие, одежда, снасти, да и сам промышленник сряжался всем сердцем натурой и душою на подобное плавание; с таким же чувством неизбежности оставалась дома семья, детишки; все нравственные силы впрягались в домашний порядок с расчетом пересилить долгое отсутствие хозяина, умоляя Господа пособить родным в столь трудные дни, когда кормилец страдает где-то там, в Ледяном Океане, и неизвестно, вернется ли домой живым-здоровым. Он