В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Стихеи. Как получилось у русских скифов Зимнего Берега, что, придя в новые вотчины с православным Христом в груди, они сменили неразлучный образ Спасителя; не войдя в языческий духовный мир чукчей и якутов, вдруг в какие-то годы обрели себе нового бога, великого и всемогущего Стихея (это самоназвание Бога). «Сендуха – это и Стихея», – говорят русские понизовцы, – единый Дух, владеющий землей и водой, тьмой и светом.

Но на могилах-то ставят тот самый тяжкий крест, который тащил на своих раменах всесильный Спаситель…

Но коли церковь повалилась, батюшка навещает с Колымы раза два в году, «понизовец» не исповедуется, не причащается, то невольно поклоняется матушке Стихее, матушке Сендухе, что правит тундрою и побережьем, сопками и гранитными кручами, зверьми и рыбами; батюшке сине-морю, матушке Индигирке и матушке Колыме, батюшке «Сар-огню»… Прибудет священник, чтобы повенчать молодых, а у девки пузо уже на нос ползет…

Когда заселялись в новое необжитое место, то говорили: «Садиться на снег. На травушку упасть», – радовались, когда рождался ребенок.

Вся окружающая природа была одушевлена и носила человеческие черты, как и мезенский зазеркальный мир, только называлась по-иному. «Стихея» окружала человека, поглощала его, творила душу и, вмешиваясь в быт индигирца, в его мир, столетиями создавала на Чукотке нового русского человека. Нам не узнать теперь, насколько удачным было это творение: смуглый, скуластый русский с раскосыми глазами монгола. Наверное, подобного обличья были первые русские скифы-кочевники, что шли из Сирии и Палестины, минуя Кавказские отроги, а вместе с ними попадали в Гиперборею «сендушный» хозяин и водяная хозяйка, суседущко, чудинко, пужалка, еретики и шулюканы. Только на Мезени они уже назывались доможирко с доможирихой, баенник, дворовый хозяин, в лесу – леший с лешачихой, в море гигантский рак с клешнею, на островах – иродовы дочки-цинготницы, на таёжных озерах – шулюканы…

Но таёжный хозяин на Мезени и на Колыме – медведко, которого кличут дедушкой, стариком, барином, батькой: он всё слышит, всё чует, только что не разговаривает, но людские речи понимает. Медведко сильнее «сендушного», потому что русские-скифы помнят те запредельные времена, когда медведь – лесной хозяин, был богом не только в таёжных суземках, но и на небесах; и вся лешева рать не шла ни в какое сравнение с Михайлой Ивановичем Топтыгиным, ещё в те времена, когда медведь был небесным отцом, а корова – матушкой бога…

«Сендушного», как и простого человека, при большом желании можно облукавить, обвести вокруг пальца, что-то посулить и не исполнить. «Сендушный» живет среди людей, носит такую же одежду, даже видом своим походит на православного; он рослый, высокий, как елина в лесу, сухой на тело, рукастый. У него есть жена, сын и старуха-няня: только застегивает одежду на левую сторону, на женский лад, ездит в нарте, запряженной волками, песцами, лисицами, – это леший из русских сказок, и как бы ни был он удал, силен и ухватист, но с медведем ему вровню не стоять, владычного лесного архирея не заломать, он управитель всего лешачьего мира, властитель и судия. Медведь видом своим от рождения, как человек, а медведица – как деревенская тельная баба…

У нас в Мезени ночевка зимою на охоте у костра-нодьи называлась ночевкой «на сендухе», когда гнал промысловик лося или куницу и не успевал добежать до стана в другом конце путика, как застигала ночь, и уже в сумерках валил мужик сухостоину, заряжал на всю ночь костер-нодью, нарубал елового лапника, выстилал постелю, и старался хотя бы подремать часок, чтобы с утра преследовать подранка. Конечно, ночевка «на сендухе» была крайне тяжела и отзывалась на здоровье охотника. Старались дойти на лыжах – кундах, подбитых камусом – шкурой, снятой с ног лося, до темени ко второй зимовушке, что в конце путика, и больше не повторять подобных промашек, ибо одна такая ночь на снегу в мороз могла лишить лесовика здоровья до конца дней… И когда охотник задремывает, скорчившись корчужкой, подбираясь к самому жару, рискуя сгореть, спалить легкую одежонку и валенки-пришивные голяшки; ибо когда гонят на кундах зверя, то скидывают с плеч всё, ибо днем-то на бегу жарко и пальтюха на вате сбивает ход, охотник обливается потом, не теряя надежды настигнуть зверя, ошкерить его, и нажарить, вернувшись в избенку, лосиной или оленьей печенки; а до зимовья-то, братцы, три десятка вёрст, а коли достанешь лося, надо брести в ближайшую деревню да просить лошадь, чтобы «леший» промысел вывезти домой. Трудно представить, сколько здоровья требует неудачная охота, когда подранок ушел, собаки устали, искровянили лапы о наст, не взяли зверя, не остановили, сбились со следа, а ты в угаре бежишь и бежишь из последних надежд, в азарте подстегивая себя. А тут бац – и темень вдруг, и мороз раскалился под тридцать, глухое раменье, ни зги не видать, о ближайшую лесину лоб расшибешь; трудный этот нажиток – зверовой и пушной промысел. Он требует особого, с детства зараженного на охоту выносливого, закаленного человека, для кого весь смысл жизни в погоне за зверем, для кого семья впридачу, на втором плане, и дети не гнетут, не виснут на плечах, а растут не в тягость, а как бы сами по себе.

Настоящие промысловики в тайге ни дьявола не боятся, ни лохматого черта. В каждой деревне на Руси свои лешие и кикиморы изнасажены, их не пашут и не сеют, они сами родятся, и не только тешат народ своим присутствием в мире, но и вносят в затрапезный церковный быт, в саму православную веру особую живинку, которой так чураются попы, полагая её за поганое язычество; с ними даже как-то веселее. Если бы промышленник-груманланин в Поморье боялся всякой чертовщинки, то его и силком не затянуть бы в тайболу; охотник заходит в суземки, на болотины, в чернолесье и рады, как в свой дом, и влажный туман от ельников волнами напускается ему в лицо, дышит как живой: проступают из него девки-полудницы и девки-русальницы, и баенники, и овинники, и ведьмаки, и колдуньи, и старухи-шепчушки, беззубые, с проваленным ртом и ржавым от старости лицом. Молодые бабы – те пугаются подобной встречи, видно, берегут рожалку, чтобы случаем дикий лешак не оприкосил, не испортил плодильню, вот и жмут душу в кулак, каждый случай сохраняют в памяти, чтобы, состарясь, сказывать байки своим внукам, возбуждая в детской душе счастливый ужас.

В Русском Устье тоже есть свои «пужалки» и «чудинки», они живут обычно в пустых «урасах», в покинутых на зиму рыбацких станах, откуда ещё не выветрился человечий дух. В святочные дни народ особенно боится «шулюканов» – водяных демонов,