В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

каждый год уходил на промысел, как на войну, и всегда с риском для жизни. Но этой мыслью себя не изводил, но снова и снова верстался на промыслы в покрутчики. Потому и был мужик с Белого моря так религиозен, даже пуще дружился с Господом, чем монастырский монах. С Зимнего Берега Белого моря двинулись по всей Руси древлеотеческое предание и истинная Христова вера поморского чувствия. Долготерпение, выносливость, мужество, созерцательность и торжество духа – вот сокровенные черты старообрядца, позволяющие победу духа над плотью.

Но здесь, в устье Индигирки, надо настраиваться на все грядущие долгие годы сурового сиротства в окружении «иноземцев», сколько Господь пожалует лет в милость христовенькому в его юдоли… А будущего не дано знать смертному, ибо вся его судьба в руках Бога… На сотни верст «голимая» однообразная тундра, зимой погрязшая в снегах, и лишь выкуркивает из забоя на кровле дымник печуры, а вход в изобку, занесенный метелями, скрылся где-то далеко внизу, под забоем, и в том ущельице скрипучая дверь, обсаженная оленьей шкурою, настуженные сени, погруженные во мрак до половины февраля, когда наконец-то милостиво взойдет над пещерой благословенное солнце; полыхнет игриво и скорее отступит назад, за океан, в угретую постелю, пока не ухватили лапы злобных великанов Джуджи и Маджуджи, стерегущих врата ада.

Индигирку звали «Собачья река», ибо ездили на озера и к морю только на сворных собаках, для них-то, почитай всю весну и лето, убивались мужики, чтобы заготовить корму в дорогу. Тронулся в «сендуху», бери на собачек беремя-другое юколы; псишка тянет кережу (нарточки), пока в брюхе тлеет еда. А пройденный путь измерялся «кёсами» – это время между раскуриванием охотником двух трубок. Пришло настроение мужичку закурить трубку, заметил он, как замглились, затосковали собаки, цепляясь лапами за наст и часто озираясь на хозяина, путаясь в постромках и сварливо загрызаясь, начинают подвывать, значит, оголодали, просят корму – это прошел один «кёс», пора отдохнуть собакам, поесть и самому, закурить. Охотник бросает псишкам по рыбине юколы, из другого мешка достает мороженого чира и давай ловко строгать острым ножом мясо тонкими лепестками возле самой губы, под тощим усишком; «понизовщику» хорошо, по жилам скоро заструился жар, несмотря на «заморозник», ему тепло, поел мороженой жирной рыбы сырком, обмакивая в соль, затем раскуривает трубочку, взглядывая на небо, где может родиться вдруг крохотное, ничем не примечательное облачко, как вестник пурги…

У русского жильца из Устья – одежда из оленьих шкур мезенского глухого покроя, мешком, тяжелая, натягивается через голову, с широким подолом раструбом по голени, шерстью к телу, шапка (куколем, откидная) кроится заодно с совиком, который в Устье зовется «дундук». А на Колыме в русских зимовках такой же промысловый прикид – «кукашка». Поверх совика в сильный мороз мезенские поморы натягивают малицу мехом наружу, и натягивают, чтобы не продувало, маличную рубаху из толстой сукманины. На островах в океане дуют сильные ветра-заморозники, потому зверобои так надежно покрываются, чтобы не оставить арктической стуже ни малейшей пролазы. На ноги мезенцы натягивают липты-чулки из молодой оленьей шкурки, а поверх тобоки, пимы, или, смотря по погоде, валенки с долгими пришивными голяшками, которые подвязываются под коленями цветными шерстяными кушаками, связанными женою. Эту верхнюю зимнюю одежду я помню с детства, в ней мой дедушко Семен Житов ходил обозами с Канина до Питера и Москвы, возил на лошади мерзлую навагу. И когда, приезжая к нам в гости, стаскивал через голову совик, то весь «спинджак» был облеплен оленьей шерстью. Я пару раз в командировках по Северу, чтобы не окоченеть в санях-розвальнях, натягивал этот тяжеленный совик, то потом долго не мог отплеваться от оленьего меха, угодившего в глотку…

* * *

А каково казаку-помору, списанному из воинской команды по возрасту или болезни? Он – старообрядец, курить ему грех и, пока юкагир сосёт трубочку, помор отворачивается с тоскою от вонючего дыма, и размышляет, наверное, что пришла пора кочевать на соседнюю реку Колыму, за пятьсот верст от Русского Жила, и сватать молодую «иноземку» и строить хозяйство; возле моря и по берегу Индигирки собирать плавник, сушить его, обдирать шкуренку с наводяневшей до заболони деревины… Сколько трудов потребуется, чтобы поднять бедную хижу в два паюсных оконца на краю земли. Нет, братцы, без бабы тут никуда. Нужна девка разовая, трудовая, ещё не трухлявая, не траченая, чтоб в самом соку. Да хорошенько взнуздать её, чтобы не ерестилась, не шла впоперечку, усердно тянула с первых дней домашний воз, не ныла и не жалилась родителям, что муж уже стар и никуда по возрасту не гож, не поставить его, ни положить… Надо собирать собачью свору в 12–13 собак, чтобы заняться зверем и рыбой, а собаки требуют много «едишки», попробуй прокорми такую прорву «скота». Сто пудов клади им на зиму, да песцам на приваду и себе на прокорм…

Собаки тянут груз до тридцати пудов с частыми кормёжками. Низовики зовут собак «собачки, скот», знают норов каждой скотинки, ее способности и нрав, чтобы зря не переводить харч и сразу пускать псишку в расход на шкуру, пимки иль шапку, если плохо работает. Собака особенно ценится на Индигирке за более «ноский» мех, чем у белой лисы (песца) и соболя. Уходя от дома на сотни вёрст в глубь заснеженной «сендухи», покидая семью на два месяца и более того, удачный промысел, да и сама жизнь охотника, полностью зависит от «скота», особенно если задует штормяга, буран, снегопад, завируха иль поносуха с ветром-заморозником, и концы тебе, если застанет в дороге. В такую погоду и носа не кажи из зимовейки: рабочий путик в каждую сторону по пятьдесят вёрст, неделя нужна, чтобы проверить пасти, и только мужество понизовщика помогает выдержать окаянную погоду и вернуться домой живым…

Были попытки в Устье завести лошадей, но все усилия кончились прахом. Сена не хватало до весны, овса негде достать, в марте от коня оставались от бескормицы одни ребра, и, чтобы не пала скотинешка, не протянула ноги, её сводили на мясо.

В тундре полоротому не житьё. «Сендушный» раззяву терпеть не будет, нашлет своих подручных: «чучуна» и «чундала» – и невольно взмолишься: «Матушка-сендуха, кормилица наша, помилуй меня грешнаго!» Так же на арктических островах кланялись груманланы соловецким предстоятелям Зосиме и Савватию, чтобы святые отцы заступились перед Господом, не дали погинуть в океане преж времен, вдали от родного дома. Вот и дальние потомки тех груманлан, живучи по рекам Индигирке, Колыме и Анадыри, молитвенно просят «сендушных» «чучуну» и «чундалу», чтобы те искали защиты и заботы у великой матушки всемогущей