В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

которые вылезают из иордана, одетые в расшитую меховую одежду. «Шулюканы на Индигирке это враженки, а не настоящие враги, – рассказывал дядя Гриня из досюльных жителей Русского Жило. – Два года тому назад у нас на реке шулюканы одну девку утопили, заманили в прорубь и утопили…» «Шулюканы» разводят на дне реки скот и в канун Нового Года выходят из воды.

Шиликуны, шуликаны, шулюканы – черти, навадники, водяные, окрутники, святочные ряженые, водяные демоны. Они перебрались с Печоры и Мезени (с Поморья) вместе с промышленниками-казаками лукоморья в Сибирь и ужились в Русском Устье. Эти «окрутники», по мнению русских насельников Понизовья, – та нечистая сила, что живет неотлучно и неразрывно в крестьянском мире и сопровождает помора от рождения до кончины и на матером берегу, но особенно в Белом море и Ледяном океане, оживляя мировые пучины и тем забирая над моряками верх. «Шулюканы» невольно придают постной будничной жизни не только «страшилок», но и жгучего интереса и поэтического очарования, и, хотя поселяне Русского Устья перестали ходить в океан, плохо зная угрюмые архипелаги, торчащие на горизонте, перебрались плавать на протоки Индигирки и озера, но рыбный промысел стал основным занятием старожильца, а «шулюканы» переселились на «сендуху» и стали служить матушке Стихее.

Ведь Мезень была не только миром морской и океанской пашенки, но и уделом бесконечных тундр, которые начинались прямо под окнами нашей избы.

Мы в детстве как-то не приняли в нашу память из уст стариков и бабеней невидимых шишиг и леших, навадников и чертей – своеносых и сутырливых хозяев «сендухи», не брали их всерьёз, ибо тогда сами были непослушными детьми «матери-сендухи», и святочные ряженые каждый год вершили древнее зрелище с плясками, харями, приговорками, переодеваниями в козлищ, медведей при свете свечного огарыша, лучины иль керосиновой коптилки, но уже смутно помнится этот зимний сумрак в деревенской избе под низким потолком, нависающим над головою, огромной русской печью в половину избы, полатями, скрипучими дверями, обложенными от сквозняков понизу меховыми скрутками и соломенными хомутами. Вздрагивает изба от морозной пальбы, переваливается с боку на бок от хмельной топотухи, девичьего визга и счастливого смеха десятка парней и девок, хохот и гогот, святочные куражливые выкрики, льется брага под «виноградье красно-зеленое», тут же у стола вьются малые прошаки, собирая житние калачи и «картовные» шаньги в берестяные зобеньки, выпрашивают праздничную хлебенную милость; кому-то порою перепадает пятак, иль гривенник, – каждая праздничная мелочь придает шутейной игре особое сказочное, дремучее очарование, отчего сами собою отвисают губы, и рот не может захлопнуться от удивления. А где тут Господь наш, куда схоронился от нашего восторженного взгляда, куда подевался его остерег и праведные наставления? – да Он тут, русский Христос, возле рукомойника в углу за ситцевой занавеской, греет руки, прижав ладони к горячему огромному глиняному пузу печи…

Мы, дети войны, сироты, кочующие из беды в несчастье, не знали тогда спасительного Христа, не видели игривых святочных «шиликунов», завлекающих православный народишко в свои водяные владения… Весь мир ещё под белым саваном, и святочная земля живёт в ожидании родин и звонких вешних ручьёв.

Этот тайный мир, несмотря на всю религиозность поморской души, был чрезвычайно привлекателен своей поэтической нотой и таинственным невидимым соседом, с кем уже много столетий разлучилась церковь, принимая мир незримый за глупое суеверие, не видя в нем никакой прелести и душевной поэзии. Хотя русский Бог Исус был скитальцем, много побродил по жарким землям среди чужих народов, любил поговорит «за жизнь», посмеяться и побалагурить, испить бутылочку-другую крестьянского винца, закусить рыбкою, какая приведется, значит, был своим среди рыбаков, а иначе не сумел бы пылкими речами перетянуть людские потоки от фарисеев и лжецов на свою праведную сторону. А проповедники церкви, незаметно усохнув сердцем, утратив доверчивое обхождение с прихожанином, незаметно превратились в сухих резонеров, утратили мистику – главное содержание и очарование православной церкви. А без неё (мистики) весь людской океан тускнеет, скукоживается, мельчает и сходит на нет, ибо непознаваемое содержание веры хорошо уживается с непонятным домом нашей души, и тогда и вера, и душа, как жилище Бога, становятся необходимы.

«Шулюкана» в руки не визьмешь, как обычную вещь, к стенке не приставишь, не приголубишь сердцем эту «языческую излишнюю скользкую тварь» (как уверяет церковь), но ведь и без этого «шулюканчика», без этого доможирчика с его бабой доможирихой православный человек вдруг умаляется до пошлой африканской обезьянки, становится бесцветной и беспесенной вся плотская природная жизнь, когда человек вроде бы только для того и появляется на свет, чтобы горбатить до последних дней и работать себе на еду. Это всемирное чавканье «протестантов-троглодитов, детей процента и выгоды» заглушило сладость бесценной поэтической души, лунное сияние и пение соловья.

Если в Мезени весь фантастический полусказочный мир домовых и баенников, русалок и прочей нечистой силы спрятался в дальние суземки, куда обычному православному не стало ходу, некоторые «нечистые» подались по городам вслед за хозяевами и прилично прижились в распутном обжорном мире, скрашивая тоску прозябания, где всякая природная жизнь разменена на праздные пустяки; для пустоговорения о заботах понадобились не служители Христа, а «не наши». Гнали-гнали от притвора церкви «вражинок» и вдруг обнаружилось, что все эти луканьки и пугачки, уже давно живут приживальщиками – дармоедами возле под куполами церкви, а в городах оказалось превеликое множество уютных кормных червилищ.

Почуяв в себе нужду, нечистая сила скоро перекочевала в тоскующие души горожан и стала править свой бал в союзе с ростовщиками и голубым экраном, откуда денно и нощно льются нескончаемым потоком помои на русских людей: и весь этот безобразный сатанинский глум и «барабанный гром о проценте и выгоде» – этой гнусной подворотне души – садистски корежит русского человека до глухой тоски и уныния, чего и добиваются процентщики.

* * *

Были ли мезенцы в устье Индигирки «робинзонами», людьми, угодившими по воле рока в беду? И да и нет… Казачий отряд в 20–30 мужиков, поклонив «иноземцев» под царя, потеряв в стычках часть служивых, возвращался на Лену готовиться к новому походу, но кто-то по всяким обстоятельствам оставался в зимовье, вбивал чеснок – глухую стену с воротами, садился в оборону, под запоры и заворы; но с годами жизнь заставляла врастать в незнакомый быт, заводить соседство, невольно перенимать нравы и обычаи, а к концу службы окончательно переходить из полукочевого военного устава на оседлый распорядок, когда пригождалась каждая житейская мелочь раскосого соседа, живущего на отшибе. Со временем исчезала подозрительность, сердечная жесткость, отмякала поморская душа, привыкшая за годы бродяжничества в каждом лесовом жителе видеть себе врага и должника государю. Помор-казак был исполнителем